Читаем без скачивания После прочтения уничтожить - Алексей Цветков

 Вообще-то у «всего этого» было название, сразу подкупившее меня своим пышным идиотизмом. «Хранители Радуги» — вот как именовала себя Олина экологистская туса. Хранить, как известно, можно деньги в сберегательном банке, верность жене или тайну для посвященных, но тут хранили радугу — мираж в общем-то, то, до чего нельзя дойти-потрогать. Оптический обман.

Глава седьмая:

Джерри Рубин

Вернувшись из Одессы, я стал считать (убедила Оля) единственным практическим выражением анархистских идей радикальную экологическую деятельность. Молодежные беспорядки, которыми мы тогда увлекались, не в счет. Надежды на то, что этот юношеский шум вырастет в массовый антибуржуазный бунт, быстро испарились. При всех лозунгах и знаменах это был только спорт, экстремальное развлечение, файтинг, не более. Не вело ни к какой внешней цели. И еще я понял, что милостей от истории ждать нечего и строить баррикады, если хочется, нужно найти повод самому.

 Люди, типа, осознают всю дерьмовость капитализма и научатся жить иначе, когда включатся в борьбу с корпорациями за сохранение своей среды обитания, а по-другому они ничего не поймут. Мировая революция — это глобальная миграция, вызванная экологической катастрофой. Заниматься радикальной зеленой деятельностью мы ходили в клуб имени Джерри Рубина. Если вы не знаете, кто это, — наберите в искалке, оно того стоит. Кроме наших собраний и концертов самодеятельного хард-кора там давали неформалам бесплатный кефир. Не то чтобы его сильно пили, но нравилась сама идея бесплатности… «Ну это там, где кефир дают», — говорили тусовщики, если не могли вспомнить точное имя подвала. Ещё практиковался добровольный труд на благо клуба. Помню себя засовывающим в конверт уже сотую пластинку Джело Биафры, для магазина.

 Вообще-то есть два экологических мировоззрения. Первое (Горц, Букчин) считает: хуевое отношение к матери-природе из-за неправильной общественной системы, запрограммированной на прибыль и войну. Если общество сделает себя правильным, человек по отношению к другим тварям станет этаким богом-отцом и лучшим другом. Второе (Нейз, Дэвалл, Сешонз) настаивает: ответственность за хуйню с природой не на Системе, а на всем, нагло расплодившемся, гомо-виде, которому пора подвинуться и признать за животными-растениями равные права на существование вне зависимости от их пользы-вреда для мира людей.

 Первое, ясное дело, ближе к левизне, второе — к мистицизму. Собиравшиеся в Рубине активисты в эти тонкости не особо вдавались, предпочитая иметь в голове спонтанную смесь обеих идеологий. «Мне эти темы похх», — как любил говаривать алко-эколог Пряник, выражая мнение большинства. Прежде всего, людей сближала музыка.

 — А ты что слушаешь? — спрашивали меня, если видели впервые. Девушки выражались иначе: — У тебя какая группа любимая?

 — Субхьюманс, — отвечал я.

 — А что они играют?

 — Уже ничего. Они взрывают бензоколонки «Шелл», военные заводы, электрические линии, разослав в газеты список грехов атакуемых компаний. Это и есть их музыка.

 На суде лидер «недочеловеков» так ответил на вопрос о концертной и студийной деятельности последнего года: «Иногда вы могли слышать взрывы, в остальном мы вели себя тихо».

 Такой ответ и такая, не играющая, группа всем тут нравились. Идеи ненасилия окончательно из употребления вышли. «Что-то вас до хуя, надо бы прорядить», — как напишет мой знакомый поэт Рафиев. Такие наступили настроения. И вот клуб стали выселять. ЖЭК, уставший от шума во дворе, пообещал подвал в аренду некоему акционерному обществу, которое наверняка все дела свои делает негромко. Как тут не забаррикадироваться? Делать это решили внутри, заварив дверь, красиво замотав всё цепями и героически питаясь там супом из пакетиков и всякой экологичной пищей, типа соевой колбасы, пока снаружи группа поддержки будет устраивать паблисити и стоять на шухере. Кто-то предложил использовать для баррикады подступов «болгар», сложенных в ящики у входа. Это были здоровенные потемневшие ящики с жестяными углами, полные человечьих скелетов. Если любопытный новичок спрашивал бывалого или хозяйку клуба Лану: «Зачем они тут?», ему успокоительно отвечали: «Да это же болгары…» Ничего другого об этом кладбище известно не было. Иногда, в угаре, несознательный панк раскачивал доску, просовывал руку и вытаскивал оттуда череп. Атеисты делали из них дома пепельницы, а мистическая ветвь собиралась использовать для стремных ритуалов, поднимающих личный рейтинг. Во-первых, я не курил, а во-вторых, в магии считал себя профаном и, значит, на чужие черепа не заглядывался, в ящики к «болгарам» не лазил. После дискуссии их решили не использовать в борьбе за клуб. Могли возникнуть дополнительные «траблы», например, с прессой, неправильные ассоциации и вопросы не по делу.

Ночь перед блокадой клуба решили провести на улице. Была у нас такая практика: обязательно, в любую погоду, одну ночь в неделю не ночевать дома, а проводить на воздухе и вместе. С собой термос с чаем и подводный фонарь. «Исчезающие птицы мира» – вздыхало полотно на дарвиновском музее. Проплывали вдали ночные троллейбусы, пустые и без остановок. Мы танцевали под деревьями вокруг нашего фонаря, целились ногами в свои тени. Елькин пригласил дерево, как даму, и, взяв его за ветви, пробовал изображать парный танец. Из большого китайского магнитофона у нас под ногами пел Кёртис про подводную лодку, умевшую плавать только вниз. Такие песни напоминали, как я ребёнком по ночам помогал маме на фабрике овсяного печенья. Зарплаты дворника ей не хватало на нас двоих и она, забрав меня из сада, торопилась вечерами «халтурить» на фабрику. Сколько упрячешь теплых сладких кружков в картонный домик, столько и денег наработал. На самом деле, меня не с кем было оставить, но мама убедила сына, что вместе с ним заработает больше и я старался своими неловкими шестилетними руками. Оно весело хрустело во рту. На фабрике разрешалось лопать, сколько хочешь. Белый и шумный дядя-пекарь, командир горячих черных противней, испёк мне ушастого чебурашку с изюминами-глазами. Это был приз за работу. Мама говорила, мы может быть наработаем столько, что даже сможем поехать летом на море. Когда-нибудь. Но больше всего мне нравилось идти с овсяной фабрики домой. На нас светила луна и фонари, на улицах уже никого не было. Это настоящая ночь и я был счастлив от того, что все дети из моей группы наверняка спят, а у меня такая хорошая работа. Печенье с фабрики разрешалось выносить только в карманах, но у нас на холодильнике скопилась уже целая наволочка. Подсохшее, оно мелко крошилось, а не ломалось на части, и делалось колючим. С тех пор я не ем этих приторных кружочков. Не знаю даже, делают ли их? Может быть, лежит на прилавке, а я не вижу. На море я попал впервые уже подростком, в компании странствующих панков. И ещё, это воспоминание непонятно как объясняет мне самоубийство Кёртиса из «Джой Дивижн».

Пока мой младший товарищ Голованов, забаррикадированный внутри, с отвращением изучал вегетарианскую поваренную книгу, я с другим товарищем — Елькиным нашел на земле (ломать зеленые не имели права) сухую ветку, надел на неё черный флаг и ходил в таком виде по двору, вызывая громкую радость панк-экологов, пивших пиво у входа в нашу неприступную крепость. Телевидение снимало нас, брало у Ланы интервью. Особенно она напирала на то, что в подвале руками неформалов сделан ремонт, а это стоит денег. Часто камера наезжала на Елькина, когда я отдавал ему, побаловаться, флаг. И было почему. Его обычно сразу начинали снимать, на любой акции. Русоволосый, двухметровый и широкий, в тельняшке и бараньем тулупчике, едва наброшенном на плечи, он контрастировал с окружающей тифозной бритостью, чахоточностью, субтильностью, простуженностью, декадансом, бисексуальностью, фенечками, крашеными ирокезами и немытыми дрэдами. Единственной приглянувшейся ему в школьной «Войне и мире» фразой была: «Уже поднималась дубина народной войны».

 Но пресса поснимала и уехала. Штурмовать нас никто не торопился. Противоположная сторона, власть в лице ЖЭКа, продавшаяся капиталу, в лице АО, вообще никак не была представлена. Начиналось самое страшное для таких ситуаций: ничего больше не происходило. Требовалось самим расширять пространство борьбы. Чему учил нас товарищ Мао? Система уступает — мы наступаем! Собрав у ног панков пустые бутылочки, я выстроил их поперек въезда во двор. Солнце красиво попадало прямо на них и отбрасывало кружевные причудливости на асфальт. Самый взрослый и идейный здесь Влад спросил меня, что это значит.

 — Психоделическая баррикада, — назвал я, завороженный светотенью, понимая, что ответ про стеклотару, построенную в линию, Влада не устроит. Очень обрадованный таким названием, Елькин спросил в упор, потирая руки: