мы и ночевали порознь, за исключением депо, мне сейчас кажется, что мы не расставались ни на секунду целую осень.
— А как же твое ателье? — спросила одна из телок.
— Я бросила ателье.
— А как же его работа?
— Не знаю, но он не ходил ни на какую работу.
— А дальше-то что, как все закончилось? — спросила Джума.
— Выпал снег, я, как и каждое утро, приехала на трамвайную остановку возле аллеи, а он не приехал. Раз не приехал, второй не приехал и вообще больше не приезжал, адреса его я не знала, и телефона он мне не давал.
— Может быть, — предположила Сметанка, — он был женат и поэтому не давал?
— Может быть, так, — ответила Мария-Елизавета. — Снег потом стаял, я все надеялась, что однажды утром увижу его, но этого не случилось. В одно утро не оказалось ворон на деревьях — они улетели. Ну, я тогда купила в аптеке три пачки таблеток и бутылку воды в ларьке, села в красный трамвай, поехала и съела эти таблетки, запивая водой и ругая себя: скотина, скотина, скотина… И вот — я оказалась на девятом столбе, слава Создателю и Намерению!
— Ты, Мария-Елизавета, кажется, угодила в раздвоенную любовь, скотскую с одной стороны — с твоей, поскольку ты действительно вела себя как корова, сосредоточившись на реальном, и чисто проекционное, чувственное увлечение — с другой, — сделал вывод Пастух, тлеющий огонек козы которого во время рассказа вспыхивал то и дело и затухал, превращаясь в еле заметную красную точку. — Скажи-ка мне, а как называла себя эта мертворожденная тень в сером плаще и кепке?
— Странно, Пастух, — ответила Мария-Елизавета, — но я только сейчас вдруг подумала, что тень эта не называла себя никак! Имени ее я не знаю… да и она моего! Вот действительно странно! Мы обращались друг к другу на ты, и все!
— Вот видишь, Мария-Елизавета, — продолжил Пастух, — подобное допустить может только бессущностная проекция, не имеющая в Божественном стаде реального воплощения, поскольку сущность быка, жеребца и даже козла и барана, телки, не преминет назвать свое проекционное имя, чтобы хоть как-то обозначить себя, и потребует от своей половины того же, и только вторичные призраки, чувствуя условность всего происходящего с ними, могут исчезнуть ни с того ни с сего, не оставив после себя даже звука, относящегося к собственной личности, поскольку последней на самом-то деле у них просто нет.
— Но ведь Мария-Елизавета тоже не назвала себя, а она была проекцией с сущностью… — сказала Анна.
— Это и есть влияние несуществующего искаженного, — ответил Пастух, — которым и заражаются в проекционной иллюзии сущностные проекции, тем более если они уносятся на красном трамвае в осень скотской любви… Так что, Мария-Елизавета, история твоя одинока, призрак в сером плаще и кепке был вторичной иллюзией, не имеющей сущности в стаде, и поэтому с его стороны это было лишь земным наслаждением, которое мертворожденные тени именуют как плотское. Сущностной же любви здесь быть не могло в силу отсутствия одной из сторон.
Установилось молчание, телки обдумывали услышанное.
— Как я понимаю, Пастух, — нарушила тишину Елена, — на ваш взгляд, есть три вида любви: небесная, сущностная и чисто проекционная…
— Ну, приблизительно так, если не брать в учет совокупность тех действий, а также мысленных действий, которые порождает эта любовь как в проекционной иллюзии, так и здесь, в реальной действительности. Для этого достаточно помнить Яна и Хею, о которых я не просто так рассказал…
— Вот я и хочу рассказать, — призналась Елена, — об этих самых мысленных действиях, не столько ради того, чтобы освободиться от ненужных воспоминаний, которые, честно сказать, не так уж и тревожат меня, но лишь для понимания сути моей плачевной истории, оставившей меня без проекции — о чем, впрочем, я не особенно и жалею. Вы, Пастух, великий знаток коровьих сердец, и поэтому я надеюсь, что, услышав мою историю, вы сейчас же определите, что это было: нереальность в нереальности, реальность в нереальности или реальность в реальности, — я, пройдя теперь двадцать девять столбов и узнав многое о себе и окружающем истинном мире, тем не менее совершенно запуталась в отношении истории любви моей бывшей проекции, — была ли эта любовь вообще или ее не было, хотя, как я теперь понимаю, выдуманное тоже есть и существует реально.
30. Сомнения Елены
— Может быть, это был сон, Елена? — предположил Пастух. — Тогда не рассказывай, здесь этими коровьими снами переполнено все, и каждая из коров хочет поделиться приснившимся, причем довольно однообразным.
— Нет, Пастух, сон не может так долго длиться и, превращаясь в реальность, оставаться все тем же сном…
— Но тогда, возможно, проекция твоя выдумала вторичную ирреальность — это тоже не интересно: копаться во вторичном несуществующем…
— Вы забыли, Пастух, что проекция моя не была бессущностной, способной создавать наслоение иллюзий, и поэтому я утверждаю, что история моя в нереальности выглядела как реальность… В отличие от Джумы, я не читала в проекционном мире так много книг, да и должна ли корова посвящать свою молодость этому, как выяснилось, бесполезному, по сути своей, занятию? Теперь получается, что не должна, поскольку, несмотря на обилие прочитанного в своей голове, Джума не нашла никакого выхода из своей довольно простой ситуации, кроме того как сознанием своим раздвинуть тесноту окружающего пространства и удалиться из потустороннего мира в сущностную реальность. Но все же я прочитала несколько любовных романов, ища в них что-то похожее на то, что преследовало меня в нереальности. Но, к сожалению, ничего похожего в этих романах я не нашла.
— Что же тебя преследовало, Елена? — спросил Пастух и задымил очередную козу. — Не призрак ли в сером плаще и кепке, с которым ты, в отличие от Марии-Елизаветы, не захотела знакомиться, а он все преследовал и преследовал?..
— Меня, в отличие от Марии-Елизаветы, преследовало совсем другое: нереальность, которая постепенно превратилась в реальность…
— Превращений подобного рода, Елена, не существует, и все они относятся к проекционной фантазии. Возможно, ты хочешь сказать, что с точки зрения проекционного, нереального мышления тебя преследовало нечто истинное и реальное, которое сначала казалось тебе нереальностью?
— Точнее, Пастух, я выражусь так: в нереальности меня преследовала ирреальность, которая довела меня до реальности…
— Знаешь, Елена, — ответил Пастух, — я думаю, даже Ида не сможет промычать то, что ты хочешь выразить. Ида, — обратился он к Иде, — можешь ли ты промычать то, что сказала Елена?
Но Ида, не промычав ничего, ответила следующее:
— Проекция этой телки, кажется, просто сошла с ума, пусть телка выговорится как следует, а то вся эта несуразица
