конкретна, понятна, почти милосердна. В отличие от невыносимого, бушующего хаоса в его душе, который не имел формы и не поддавался контролю. Он стоял, тяжело дыша, прижавшись к камню, пытаясь найти в его непоколебимой твёрдости точку опоры для своего рушащегося мира.
И в этот самый миг, когда боль в его кулаке и смятение в душе достигли своего пика, в единственное крошечное, запылённое окошко его каморки влетела тень. Бесшумная, стремительная, чёрная, как сама ночь, она проскользнула в щель, словно не имея физической формы. Она спикировала в центр комнаты и опустилась на голый каменный пол, плавно расправив широкие, глянцевые крылья. Это был огромный, неестественно крупный ворон, его оперение отливало синеватым стальным блеском в лунном свете. Его глаза, два уголька, казалось, сияли из глубины, источая собственный, холодный и разумный свет.
Птица сидела неподвижно секунду, две, нарушая законы реальности своим гипнотическим спокойствием. А затем началось превращение. Тёмные перья зашевелились, слились, потекли, как жидкая тень, превратившись в струящийся, тяжёлый плащ из чёрного бархата, расшитый призрачным блеском, напоминающим перья. Крылья сложились, втянулись, сформировав длинные, ниспадающие рукава. Из клубка тьмы возникла высокая, до нельзя худая фигура в этом странном, живом одеянии. Существо выпрямилось во весь свой рост, его движения были плавными, лишёнными малейшей человеческой угловатости. Его лицо было скрыто глубоким, нависающим капюшоном, из мрачной глубины которого виднелся лишь один острый, бледный, как кость, подбородок. Воздух в каморке застыл, наполнившись запахом старой пыли, озона и чего-то древнего, не принадлежащего этому миру.
Оно склонило голову набок, неестественно плавным движением, изучая Лу Синя, прислонившегося к стене. Казалось, оно видело не только его физическую оболочку, но и сам вихрь эмоций, бушующий внутри.
— Что случилось, хозяин? — голос послышался из-под сени капюшона, скрипучий, как трение старых ветвей в мёртвом лесу, но при этом полный неподдельного, почти детского любопытства.
Лу Синь не повернулся. Он замер, чувствуя знакомое, холодное присутствие, которое, казалось, вытягивало из него смятение, как яд из раны.
— Не сейчас, Мо Юань, — его голос прозвучал хрипло от сдавленных эмоций, но с привычной, отточенной властной ноткой, не терпящей возражений.
Но существо, Мо Юань, не унималось. Оно сделало бесшумный шаг вперёд, и его плащ из теней и перьев колыхнулся, не производя ни звука.
— Ваша ци… — его скрипучий голос стал проницательным, — она мечется, как загнанный зверь в клетке. Она пахнет смятением. Болью. Гневом… — оно сделало театральную паузу, — но не тем, чистым и яростным, что был раньше. Это иной гнев. Обращённый внутрь. На себя самого. — Ещё один шаг. — Что-то пошло не так? План требует корректировки?
Лу Синь резко обернулся. Его лицо, освещённое скудным лунным светом, пробивающимся в каморку, было искажено гримасой внутренней борьбы. В глазах, обычно холодных и непроницаемых, теперь бушевала настоящая буря — ярость, боль, растерянность.
— Я сказал, не сейчас! — рявкнул он, и его голос, грубый от сдерживаемых эмоций, прозвучал как удар кнута в гробовой тишине.
Мо Юань отступил на шаг с изящной, почти танцующей плавностью, но не испугался. Он лишь склонил голову на другой бок, словно учёный, изучающий особенно интересный и непредсказуемый эксперимент.
— Вы следили за ней? Принцесса…она сделала что-то? — его скрипучий голос приобрёл настойчивые, вкрадчивые нотки, будто тонкое лезвие, проникающее в щель доспехов.
Лу Синь закрыл глаза. Попытка сжать кулаки отозвалась острой, очищающей болью в содранных костяшках. Он глубоко, с усилием вздохнул, пытаясь втянуть в себя воздух и вместе с ним — утраченный контроль над собой и ситуацией.
Он произнёс это с трудом, сквозь стиснутые зубы, словно признаваясь в самом страшном, немыслимом преступлении.
— Корректируем план.
Из-под сени капюшона послышался тихий, шипящий звук, похожий на смех цикад или шелест высохших листьев.
— В какую сторону? — проскрипело существо с притворной невинностью. — В сторону более… медленной мести? Более изощрённой? Более мучительной?
— В сторону отсрочки, — резко, почти яростно оборвал его Лу Синь, снова поворачиваясь к холодной стене, показывая спину своему странному, нечеловеческому слуге. — Пока я не разберусь, что… кто она такая на самом деле. А теперь оставь меня.
Мо Юань замер на мгновение, его тенеподобная форма словно вобрала в себя всё недоумение и интерес. Затем он медленно, бесшумно, как сгусток самой тёмной ночи, отступил назад, к окну. Его очертания снова начали расплываться, терять форму, превращаясь в клубящуюся, живую тьму.
— Как пожелаешь, хозяин, — проскрипел он, и его голос уже звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, растворяясь в воздухе.
С этими словами тьма сжалась в плотный, идеально чёрный шарик, величиной с яблоко, и бесшумно выпорхнула в щель окна, словно её и не было.
Лу Синь остался один в полной тишине, с окровавленными, пульсирующими костяшками, с разбитым вдребезги планом мести и с новыми, пугающими, незнакомыми чувствами в груди.
Примечание.
Мо Юань (默渊) — Безмолвная Бездна
Глава 32
Атмосфера во дворце Тан Лань и впрямь претерпела разительную перемену. Воздух, ещё недавно густой и тяжёлый, словно пропитанный страхом и скрытыми угрозами, стал светлее, чище. Казалось, невидимые, но ощутимые шторы, веками копившие в себе пыль раболепия и ужаса, наконец приоткрылись, впуская внутрь живительные струи свежего воздуха и солнечного света. Даже евнух, встречавший её у входа с привычно опущенной головой и застывшей в поклоне спиной, на сей раз осмелился поднять взгляд и робко, почти незаметно тронуть уголки губ тонкой, пробной улыбкой. И случилось чудо — госпожа не обрушила на него ледяной гнев или презрительную насмешку. Вместо этого её губы тронула лёгкая, по-настоящему добрая улыбка, от которой её глаза, обычно столь суровые, смягчились. Евнух замер, поражённый, а потом его собственное лицо, иссечённое морщинами лет службы, медленно озарилось искренней, почти растерянной радостью, словно первый луч солнца после долгой полярной ночи.
Тан Лань заметила вдали, в арочном проёме, ведущем во внутренний сад, две фигуры. Сяо Вэй, с выражением трогательной заботы на лице, осторожно, почти благоговейно поддерживая под руку, помогала выйти во двор Ван Широнгу. Он опирался на палку, его лицо было бледным и осунувшимся, но в глазах светилась жизнь, а не покорность судьбе. Сердце Тан Лань сжалось от тёплой, щемящей грусти. Хорошо, — промелькнуло у неё в голове. Пусть гуляет. Пусть дышит свежим воздухом. Она уловила, как парочка переглянулись, как между ними пробежала тихая, понимающая улыбка, рождённая общими испытаниями и взаимной благодарностью. Возможно, в этой деревнно-каменной, холодной громаде дворца, среди интриг и ненависти, вопреки всему, зарождалось что-то хрупкое, но настоящее. Что-то доброе. И она, пусть ненадолго, стала его свидетелем и невольной хранительницей.
Тан Лань замерла на
