Читаем без скачивания Основы национализма - Вадим Кожинов

Правда, наши предки могли быть среди воинов и Дмитрия Донского, и Мамая, ибо ведь потомки и тех и других давно уже оказались гражданами одной страны! Так, например, Иван Грозный был, по-видимому, потомком не только Дмитрия Донского (его прапраправнуком), но и Мамая, ибо его мать, вторая жена Василия III Елена, принадлежала к князьям Глинским, а есть сведения, что их родоначальником был сын Мамая, крестившийся с именем Александр, – о чем писал еще Карамзин (кстати, из этого следует, что Иван Грозный являлся потомком и самого Чингисхана, так как Мамай был женат на дочери чингизида хана Бердибека).

Впрочем, не будем погружаться в столь далекое прошлое, поскольку мало кто – кроме представителей знатных боярских и дворянских родов – может надеяться отыскать во мгле тех времен своих предков. Более или менее широкое изготовление и распространение всякого рода документации началось на рубеже XVI–XVII веков, и, как мы видели, сын крестьянина одной из брянских деревень В. П. Алексеев смог проследить свою родословную в глубь четырех столетий!

Еще в большей степени это относится к последующему периоду, начиная со времени Петра I. И каждый из нас может рассчитывать на «открытие» своих предков примерно до десятого колена. А так как у любого из нас в начале XIX века потенциально имелись десятки прямых предков мужского пола, а в начале XVIII – даже несколько сотен, в ходе генеалогических исследований с большой степенью вероятности может обнаружиться, что вы, мой читатель, – прямой потомок воина 1812 года и – это уж почти несомненно – участника Полтавской битвы 1709 года или иного сражения петровских времен.

Следует обратить внимание и на тот факт, что, помимо наших прямых предков, имелось поистине необозримое множество их (а значит, и наших) родственников – прежде всего братьев и сестер этих прямых предков в каждом их поколении. Поэтому никак нельзя сомневаться в том, что те или иные представители рода каждого из нас были причастны к тем или иным великим событиям и имели отношение к тем или иным выдающимся деятелям России, хотя современные люди об этом обычно не ведают.

Мой дед, сын псковского крестьянина Федор Яковлевич Кожинов (1869–1922), в какой-то мере интересовался своей родословной, и нет оснований усомниться в достоверности переданных им моему отцу сведений о том, что его дед, – то есть мой прямой предок в пятом поколении, отец супруги моего прапрадеда Анисима Фирсовича Кожи-нова (то есть отец моей прапрабабки), Федул Русаков сражался в качестве рядового гусара на Бородинском поле, и французская пуля прострелила его кивер.

Я считаю уместным излагать известные мне сведения о своем роде потому, что вижу в его судьбе прямое и яркое воплощение судьбы России XIX–XX веков. Разумеется, нельзя изучать историю страны в рамках истории одной семьи, однако в этой – имеющей вроде бы сугубо частный и «случайный» характер – сфере в самом деле нередко раскрывается весьма существенное содержание, которое невозможно уловить и понять на пути исследования истории страны «вообще».

Одной из главных (если не главной) причин Революции (прописная буква здесь означает, что речь идет обо всех переворотных событиях истории России в XX веке, начиная с 1905 года) было невероятно бурное и стремительное развитие страны, начавшееся примерно с 1880-х годов и особенно с 1890-х (я подробно говорю об этом в № 1 «Нашего современника» за 1994 год). Это с очевидностью выразилось, в частности, в области образования. Из содержательного исследования В. Р. Лейкиной-Свирской «Интеллигенция в России во второй половине XIX века» (М., 1971) можно узнать, что всего за 17 лет – с 1880 по 1897 год – количество (годовое) учащихся в гимназиях возросло с 75 до 220 тысяч, то есть почти в три раза; к концу века в России было уже более миллиона (!) людей с гимназическим образованием.

До сих пор распространено внедренное в чисто идеологических целях представление, согласно которому до 1917 и уж, конечно, до 1900 года гимназии и, тем более, высшие учебные заведения заполняли дети дворян. В книге же В. Р. Лейкиной-Свирской на основе документов показано, что даже и в 1880-е годы дворянские дети составляли значительно менее половины и гимназистов (не говоря уже о «реалистах» – воспитанниках «реальных училищ»), и студентов.

И вот как это выражалось в истории одной семьи. Мой прадед по материнской линии, Андрей Прохорович Пузицкий, был рядовым ремесленником – мещанином городка Белый Смоленской губернии (ныне – в Тверской области). Сохранился его фотоснимок, и поскольку тогда было принято фотографироваться в своей лучшей одежде, ясно, что перед нами – человек очень низкого социального статуса. Тем не менее его сын Василий Андреевич Пузицкий, родившийся в 1863 году, окончил в 1878 году Вельскую четырехклассную прогимназию (впоследствии в ней, между прочим, преподавал В. В. Розанов), а в 1885 – имевшую высокую репутацию Смоленскую гимназию (в обеих он, разумеется, учился на казенный счет) и в том же году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1889 году.

Дед мой умер за четыре года до моего рождения, и я получил определенное представление о нем лишь в шестнадцать лет, когда среди старых вещей обнаружил многостраничную записную книжку, подаренную ему «за отличные успехи и отличное поведение» при окончании Вельской прогимназии. Дед пользовался этой книжкой до окончания университета, и его многочисленные разнообразные записи так или иначе открыли передо мной его юность.

Уже в гимназии, как свидетельствуют записи, он давал уроки детям из привилегированных семей, а в университетские годы своим неустанным репетиторством не только целиком обеспечивал себя, но и фактически содержал оставшуюся в Белом семью. В один, как говорится, прекрасный день кто-то рекомендовал его очередному нанимателю, и появилась следующая запись: «С 22 августа 1887 года до 1 октября в селе Мураново Московской губернии и уезда у действительного статского советника Ивана Феодоровича Тютчева – 60 рублей в месяц, Ольга Николаевна (супруга И. Ф. Тютчева, урожденная Путята – В. К.), София Ивановна, Федя, Коля, Катя» (четверо детей И. Ф. Тютчева – внуков великого поэта).

Есть все основания полагать, что в Муранове, где мой дед был домашним учителем (и на следующее лето с 15 мая по 1 сентября, как явствует из другой записи), а затем постоянно поддерживал связь с его обитателями вплоть до своей кончины в 1926 году, Василий Андреевич не только учил, но и учился, – о чем еще пойдет речь.

Через много лет внук И. Ф. Тютчева Кирилл Васильевич Пигарев передал мне фотографию моего деда с такой надписью на обороте: «Дорогому Феде на память от В. Пузицкого. 21 сентября 1888 г. Мураново», а также любительский снимок, на обороте которого Н. И. Тютчев (Коля – в дедовой записи) впоследствии начертал: «Ф. И. Тютчев-младший[5] (тот самый Федя. – В. К.) и В. А. Пузицкий. Большая Молчановка, дом князя Оболенского» (тесен мир: я уже много лет живу на этой самой Молчановке, в двух шагах от места, где стоял дом Оболенских).

Окончив университет, дед мой преподавал в гимназиях различных городов – от Ломжи до Владимира, издал ряд учебных пособий, имевших широкое распространение, занимался общественной деятельностью. Вершиной его «карьеры» была должность инспектора достославной 2-й Московской гимназии на Разгуляе; к тому времени он дослужился до «генеральского» чина действительного статского советника. Достаточно просто сравнить его портрет с портретом его отца, чтобы увидеть, какое «превращение» могло свершиться тогда, в конце XIX – начале XX века…

Кто-либо воспримет это как некий исключительный случай, – и глубоко ошибется. Подобные «превращения» пережили в то время сотни тысяч людей (напомню, что более полумиллиона людей, имевших к концу XIX века гимназическое образование, не принадлежали к дворянству), и «карьера» моего деда совершенно незначительна, скажем, в сравнении с карьерой родившегося пятью годами ранее, в конце 1857, М. В. Алексеева, ибо этот сын простого солдата, окончив Тверскую гимназию, а затем Московское юнкерское училище, достиг высшего чина генерала от инфантерии и должности начальника штаба Верховного главнокомандующего во время войны 1914–1917 годов; после Февраля 1917 он сам стал Верховным главнокомандующим.

Но этот человек шел иной дорогой, чем мой дед. Как и резко возвысившиеся в Феврале 1917 более молодые генералы А. И. Деникин (он родился пятнадцатью годами позднее Алексеева, в семье крепостного крестьянина и затем солдата, который, в данном случае, уже сам совершил рывок вверх, став офицером) и Л. Г. Корнилов (сын казачьего хорунжего – то есть всего-навсего унтер-офицера), Михаил Васильевич Алексеев исповедовал сугубо либеральные убеждения, которые безусловно господствовали в среде выходцев из «низших» сословий, получивших в конце XIX – начале XX века солидное образование.