— Мне очень жаль вас, дорогой брат. — И Лева привел куряке слова Христа о соблазнах, которые должны прийти в мир, но горе тем, через кого они приходят. Брат слушал, не возражая и не оправдываясь. Судя по всему, он чувствовал себя в этом разговоре весьма неловко.
Из дальнейшей беседы выяснилось, что брат начал курить не столько потому, что хотел успокоить взбудораженные нервы, но главным образом из-за того, что узнав, что он верующий, его хотели снять с работы. И он, чтобы замаскироваться и сделать вид, что он такой же, как все, взял папирос; и закурил.
Брат обещал постараться бросить курить, просил не говорить об этом другим верующим. Лева сказал на это, что пресвитер уже знает.
Однако своего обещания бросить курить он так и не сдержал, Братья посоветовались между собою и решили с ним не приветствоваться.
Глава 26. Нервы подвели
Удивительной была Ольга Владимировна! Всегда тихая, невозмутимая, спокойная, всегда со всеми ласковая. У Левы же был совсем другой характер — пылкий: он на все реагировал быстро и резко. Работая день и ночь, недосыпая, он чувствовал себя утомленным и ему порой не хватало приветливости и ласковости в отношении к больным. Юноша, осознавая это, часто испытывал угрызения совести.
А в работе было столько затруднений: то не хватало медикаментов — хоть руки опускай; те в больничный паек не отпускались продукты, которые полагались по норме: масло и мясо заменяли рыбой, но пойдет Лева на склад — там есть и масло, и мясо. Выясняется, что это припасено для лагерного начальства и для заключенных инженерно-технических работников. Лева вначале разговаривает спокойно, требует, чтобы больным выписали мясо, а потом, когда видит, что уговоры не действуют, начинает повышать голос, сердиться. Посердится и уходит с тяжелым сердцем:
— Какой же я христианин? — винит он потом самого себя.
В лазарете скоро создалось тяжелое положение: поток больных не уменьшался, а непрерывно рос, мест же для госпитализации совершенно не хватало. Если на Беломорканале в подобном случае быстро развертывали дополнительные палатки и то с госпитализацией встречались большие затруднения, то здесь новых палат не открывали, а требовали выписки еще не поправившихся, неокрепших больных.
Бывало, на Беломорском канале, когда не хватало мест и подвозили все новых и новых больных, заведующий лазаретом вызывал завхоза и сестру-хозяйку и спрашивал, есть ли топчаны, белье и постельные принадлежности для вновь поступивших, и когда они отвечали «нет», доктор садился на стул, хлопал себя обеими руками по ляжками и начинал дико, неудержимо хохотать. Такой заразительный смех истерического характера захватывал и завхоза, и медперсонал. Все начинали хохотать — громко, неудержимо.
— Так значит, нет ничего, а есть только больные? — восклицал доктор Чапчакчи и опять наминал сотрясаться от неудержимых припадков смеха.
Так или иначе, но в этом смехе они находили для себя своеобразный выход — психологическую разрядку своих чувств. Не будь смеха, быть может, вспыхнуло бы негодование, возмущение.
Но когда в подобном положении очутились Лева и Ольга Владимировна, то им было не до смеха. Старушка тихо и незаметно вздыхала, а Лева… Лева нервничал.
Он принимал каждого поступившего больного, раздевал и внимательно осматривал, и, если не было данных для госпитализации, отправлял назад. Бывало и так, что лекпомы с лагпунктов по знакомству или по другим личным соображениям направляли в лазарет больных, которые совсем не требовали стационарного лечения и могли лечиться амбулаторно.
Однажды помощник начальника санчасти направил в стационар больного со своим личным направлением и подписью. Лева осмотрел больного: данных о госпитализации не было. Лева, может быть, и положил бы этого больного из уважения к направившему, но мест в лазарете совершенно не было, и некоторые больные лежали по трое на сдвинутых топчанах. Лева сказал приведшему больного санитару, что мест нет и поэтому он не может положить больного. Санитар сходил в амбулаторию и вернулся с запиской, предписывающей Леве немедленно госпитализировать больного. Тут-то Лева и не выдержал — повысил голос:
— Вам же сказано, что некуда класть. Вы передали об этом начальнику?!
— Передал, а он сказал — положить. Тут Лева окончательно взорвался:
— Так передайте ему, что я не могу положить и рву его направление.
И юноша сгоряча изорвал бумажку начальника. Санитар тут же об этом доложил.
Потом Лева очень пожалел о своем поступке, понимая, что доброго из этого ничего не выйдет. И действительно, хотя его даже не вызвали в санчасть, но, как передавали фельдшеры, начальник написал на него рапорт, и он должен был быть наказан.
На другой день Лева был в санчасти, извинился за свой поступок, рассказал, что абсолютно не было никакой возможности положить рекомендованного на стационарное лечение больного.
— Все это так, — сказали ему, — но ваш поступок — порвать направление на госпитализацию — граничит с хулиганством, и вы за это должны понести наказание. Вы будете заключены в карцер.
Лева вернулся к работе. Сколько суток карцера ему дадут, его нисколько не интересовало, он сильно страдал от того, что все именно так получилось. Исполнилось уже три с половиной года, как он в заключении, и за это время ни разу он в карцере не сидел и никаких особых выговоров не имел — все шло благополучно. И вот такая неприятность! Ведь Слово Божие ясно говорит: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; а если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь».
Лева был бы рад, если бы этот карцер был назначен ему за Слово Божие, за то, что он верующий, а не за то, что нервы подвели — не выдержал. Юноша стал анализировать, почему все так произошло.
С одной стороны, можно было бы сказать, что он переутомлен, что обстановка работы была напряженной и в результате, как выражался великий русский физиолог И.П. Павлов, произошла «ошибка» нервной системы — и он поступил грубо. Но Лева видел, что корень зла не в этом. В Писании говорится: «Непрестанно молитесь», и Христос учил своих учеников в Гефсимании: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть во искушение», «Дух бодр, плоть же немощна». Вот Петр не бодрствовал, не молился в те тяжелые минуты, и у него случилась «ошибка» нервной системы: он пустил даже меч в защиту Христа и отсек рабу ухо, за что Христос его не похвалил. Точно то же получилось и со мной, — думал Лева… — Если бы я, когда читал направление помощника начальника, бодрствовал, внутренне молился, я бы никогда не разорвал эту бумажку, и все было бы благополучно.
— Да, как важно во всех трудных моментах жизни внутренне молиться! — думал Лева. — Это для меня большой урок. Но, Отче, если возможно, да минует меня эта чаша — карцер. Ведь это так неприятно… Не сам карцер, как таковой, а за что он.
И Лева просил прощения у Бога, просил Его защиты. Но, казалось, ничто и никак не могло избавить его, и тяжелое наказание для него неминуемо.
Друзья-фельдшеры из амбулатории сообщили Леве, что карцер ему подписан, только не знают, на сколько суток. Ольга Владимировна тяжело переживала за трудолюбивого совестливого юношу. Она ходила к начальнику санчасти, просила, чтобы Леву не наказывали. Начальник сам сожалел, что погорячился и передал рапорт начальнику лагеря. Но сделать уже ничего было нельзя: бюрократическая лагерная машина была запущена.
Лева работал в тягостном ожидании, просил и братьев молиться о нем. И вот за ним пришли, чтобы вызвать в УРЧ. «Ну, вероятно, сейчас и получу карцер», — подумал он. В таком минорном настроении Лева и пошел в контору…
Глава 27. Освобождение
«Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним Я в скорби; избавлю его…»
Пс. 90:15
— Что-то вы выглядите не совсем веселым! — обратился к Леве начальник УРЧ. Когда люди освобождаются, они даже подпрыгивают от радости.
Лева молчал.
— На вас пришли бумаги, вы освобождаетесь. У вас срок был пять лет, год вам скинули по строительству Беломорского канала, полгода — зачет рабочих дней, и три с половиною года вы отсидели. Идите, оформляйте бумаги, сдавайте, что на вас числится — все будет в порядке.
Это было совсем неожиданно, слишком неожиданно. Казалось бы, всякий должен ликовать от радости. Ушли все тучи — теперь можно ехать домой; увидеть, наконец, близких, родных: мать, брата, сестер, дорогую молодежь, оставленную общину; трудиться, учиться. Но Лева был просто озадачен. Он даже забыл о том, что ему только что предстоял карцер. Его мучил другой вопрос.
Все эти годы, находясь в заключении, он думал о том, что когда его будут освобождать, он откажется от освобождения и будет дальше сидеть в заключении до тех пор, пока… пока Христу не будет предоставлена свобода в стране.
