прекрасный новый мир, — откладывалась на неопределенное будущее, а в настоящем им не оставалось места, так что умеренную позицию великих держав они рассматривали как
«великое предательство». Однако, рассуждали лидеры, что получилось один раз, после мятежа в Горной Джумае, может пройти и по второму кругу, — если, конечно,
«турецкими извергами будет пролито уже не озеро, но море невинной крови». А в мысли о том, что так и будет, их укрепляла обстановка в крае.
Иди реформы мягко, как предполагала Европа, скорее всего, и ЦК, и Комитет нажали бы на тормоза. Но как шли реформы, мы уже знаем, и в обстановке разгула албанских банд, когда, по оценкам Александра Ростковского, «сознание необходимости борьбы с турецкой властью проникло глубоко в массу христианского населения», люди их склада, тем более имея в строю уже более тридцати тысяч «сознательных активистов», просто не могли удержаться.
Так что в начале января 1903 года в Салониках прошел съезд Организации, постановивший начать летом новое — «мощнейшее» — восстание. Причем, как указывалось в итоговой резолюции, «цель борьбы не в том, чтобы нам победить Турцию, а в том, чтобы она не могла нас победить в подготовленных для массового выступления районах вокруг Битоля; чем продолжительнее борьба, тем вероятнее, что однажды европейские державы будут вынуждены вмешаться».
Секретом это, разумеется, не оставалось, русские консулы извещали Петербург, и там на братушек очень сердились. Петербург совместно с Веной активно работал над новым проектом реформ, и Вена ехидно заявляла, что, типа, нас они не любят, а вас любят, вот вы и убедите их не шалить. В итоге от Софии, где, естественно, тоже многое знали, с брегов Невы требовали принять меры, и София, вполне настроенная погреть руки над костром, но вовсе не желавшая пожара, действовала в соответствии с указаниями как могла. Но могла она мало.
Разумеется, спустя пару недель после Солунского съезда Комитет был запрещен. Его лидеров, в том числе генерала Цончева, с уважением изолировали, но многие, включая Бориса Сарафова, уйдя в подполье, приняли решение поддержать инициативы Организации. Поддержать не столько по любви, сколько потому, что альтернативы не имелось: оставшись в стороне, можно было лишиться всего с таким трудом наработанного влияния в Македонии, а так, тандемом, был шанс напомнить о себе. Да ко всему еще, пока «политики» сомневались и совещались, в условиях албанского террора и растущего озлобления христиан на местах складывались обстоятельства, никакому контролю не поддававшиеся.
«Неизвестно, как в Софии, — писал тот же Ростковский, — но здешние воеводы приобрели в настоящее время особое значение, и мнение их значит едва ли многим меньше мнения приезжих эмиссаров. На своих сходках, ни с кем не согласованных, они стали приходить к убеждению о необходимости ускорить события и подготовить к весне резню христиан путем возбуждения фанатизма мусульман. Лучшим средством для достижения этого взрыва называют последовательные убийства турок, которые, выведенные из терпения, накинутся на беззащитных христиан, что повлечет за собою, по мнению этих народолюбцев, вмешательство Европы в дела Македонии, для чего не распустили на зиму людей, как всегда, а предписали им энергично действовать».
И люди действовали. Население-то дошло до ручки, до того, что уже и греки, и даже сербы готовы были выступить заодно с болгарами, и на болгарских воевод смотрели с надеждой, — а эти люди любили уважение, высоких политических соображений просто не понимая, отчего и с Софией, и с Солунью советовались очень условно. Уставы, которым присягали, они чтили, однако, если им казалось, что какие-то действия противоречат уставу, но необходимы, редактировали уставные правила вовсю.
Какое-то время этот нюанс был цивилизованным людям непонятен, и Петербург подозревал Софию в саботаже и сговоре с «внешними». Однако весной 1903 года, обыскивая трупы погибших в стычках воевод, османские власти нашли варианты «регламента» (инструкций ЦК) для полевых командиров, очень отличавшиеся и друг от друга, и от официальной версии. Бумаги, предъявленные, как полагалось, для экспертизы русскому консулу Виктору Машкову, по итогам обстоятельного изучения были признаны подлинными.
В РАМКАХ РЕГЛАМЕНТА
«Один из документов, — докладывал Виктор Федорович Машков, — обязывает селян коллективно жаловаться консулам и властям на турецкие насилия, независимо от того, были ли таковые. [...] С удивительным цинизмом рекомендуют убивать бесполезных для идеи людей, обвиняя затем через подставных свидетелей в убийстве самих турок. Прямо предписано нарочно убивать вредных (доносчиков) и бесполезных (тех, кто не сочувствует революционному движению) христиан для того, чтобы можно было обвинить перед судебными властями местных чиновников. Притом указано заставлять двух христиан сообразно с законом свидетельствовать, что убийство совершено одним из перечисленных мучителей. [...]
Строго указав, что любой, действующий не по пунктам регламента, является криминальным преступником,
далее советуют набирать четы из "разбойников", компрометировавших себя убийствами, как представляющих собой наиболее надежный для критической минуты элемент. [...] Подробно указаны средства организации денежных поборов, говорится о смертных казнях провинившихся и просто неудобных людей. [...] Особою задачей поставлено вооружать население. [...] С самой зимы инсургентские банды смело обходят села и заставляют селян под угрозой смерти приобретать ружья и готовиться на весну к восстанию».
Сходно и в отчетах Александра Ростковского: «Болгарские Комитеты, недовольные проектом, прилагают все старания, чтобы помешать приведению его в исполнение. С этой целью они убеждают сельское население покупать ружья и присоединяться к бандам, угрожая в противном случае смертной казнью. В консульство постоянно являются депутаты сел за советом, что им делать — исполнять ли приказания инсургентов или нет. Выслушав от меня советы не принимать никакого участия в предполагаемом восстании, эти депутаты начинают просить меня защитить их от инсургентов, т. к. те угрожают убить того, кто не будет с ними. [...]
Комитеты, не делая различий, притягивают всех к своему делу, заставляя богатых помогать деньгами, а бедных вступать в банды. [...] В последние дни участились убийства, совершенные по приказанию Комитетов. Ежедневно до меня доходят сведения, что то в том, то в другом селе зарезаны сербы или мусульмане. Хотя болгары и уверяют, что они непричастны к убийству сербов и что это дело турецких рук, но я не доверяю их версии, т. к. всякий раз перед убийством сербов в село являлась одна из инсургентских банд и настаивала, чтобы селяне вооружились и примкнули к восставшим. Получив категорический отказ, банда удалялась, грозя ослушникам мщением. [...]
Всё население запугано бывшими расправами со шпионами, всё население знает, что, попав под суд инсургентов, спастись можно, лишь доказав им, что их действия противоречат регламенту. Но они не допускают нарушений, к тому же
