видел это.
– Лейтенант!.. – услышал он крик Зои. – Что ты стоишь? Видишь?..
Но Кузнецов ничего не мог сделать теперь. Самоходка била беглым огнем по орудию Чубарикова. Орудие перестало стрелять, исчезло в багрово взлетающей мгле, а на эти взлеты мглы надвигался, шел, скоростью сбрасывая с брони низкие языки пламени, вырвавшийся откуда-то слева танк. Он, по-видимому, был зажжен бронебойным снарядом Чубарикова до того момента, пока самоходка не засекла и не накрыла позицию. И сейчас у орудия, как забором окруженного разрывами, никто не видел его. А танк, все увеличивая скорость, все сильнее охватываемый широко мотающимся по броне огнем, тараном вонзился, вошел в эту тьму, сомкнувшую орудие, стал поворачиваться вправо и влево на одном месте, как бы уминая, уравнивая что-то своей многотонной тяжестью. Затем взрыв сдвинул воздух. Черный гриб дыма вместе с огнем вырвался из башни, и танк замер, косо встав на раздавленном орудии. Во вспыхнувший костер сбоку вонзались одна за другой трассы, мелькая вдоль фронта батареи, – это вело огонь по танку орудие Уханова, стоявшее крайним.
Кузнецов был потрясен, подавлен бешеным тараном горящего танка, и его сознание уже не воспринимало ничего, кроме отчетливо-пронзительной ясности, что немцы атакуют насмерть на левом фланге, во что бы то ни стало пытаясь прорваться к берегу, к мосту, что расчет Чубарикова погиб, раздавленный, – ни один человек не отбежал от огневой – и что там, слева, осталось единственное орудие из батареи – Уханова.
– Зоя… приказываю – в землянку! Уходи отсюда, слышишь? Я туда, к Уханову! – прохрипел Кузнецов и в ту же минуту увидел: Зоя, прикусив вспухшие губы, отбросив санитарную сумку на бедро, боком пошла, потом кинулась к недорытому ходу сообщения, соединяющему орудия.
– Мне к Чубарикову, к Чубарикову! Может быть, кто еще жив! Не верю, что все… – И она, мотнув волосами, канула в ходе сообщения, не расслышав приказа Кузнецова.
И он в отчаянии выбежал из огневой площадки, оглядываясь на горящие по краю балки танки, на шевелившуюся за ними самоходку, против которой был бессилен.
Глава тринадцатая
– Сто-ой! Куда? Назад, Кузнецов!
К орудию по высоте берега скачками бежал Дроздовский; густо осыпанные снегом валенки его летели меж сугробов; на белом лице зиял раскрытый криком рот:
– Наза-ад!..
За ним, прыгая через воронки, бежали ездовые Рубин и Сергуненков; оба они с суетливой торопливостью озирались на горящие перед батареей танки, на пожар в станице, и Сергуненков то и дело нырял к земле при близких разрывах на берегу.
– Куда?.. Назад! Назад, Кузнецов! Драпать? Орудие бросил? – накаленно взвился крик Дроздовского. – Почему прекратили огонь? Отходить? Сто-ой!
Вскидывая пистолет над головой, Дроздовский подбежал, глаза с мутным, безумным блеском, ноздри раздувались, злая бледность разительно выделяла его щетинку, отросшую на щеках за эти сутки.
– К орудию! – скомандовал Дроздовский, и левая его рука клещами вцепилась в плечо Кузнецова, рванула его к себе. – Ни шагу назад!.. Поч-чему бросил орудие? Ку-уда?
– Ты – ослеп?.. – Кузнецов с силой стряхнул руку Дроздовского с плеча, быстро взглянул на пистолет, подрагивающий в его правой руке, выговорил: – Спрячь пистолет! Спятил? Посмотри туда! – и указал в сторону орудия Чубарикова, где на огневой позиции, разбрасывая снопы искр, пылал прорвавшийся танк. – Не видишь, что там?..
Блеснувшим веером низкая очередь прошла по сугробам: из самоходки, укрывшейся за подбитыми танками, заметили, видимо, людей на бугре, оттуда забил по берегу прицельным огнем ручной пулемет.
– Не стоять!.. Ложись! – предупредил Кузнецов, не ложась, однако, сам, и с удовлетворенной мстительностью увидел, как Дроздовский пригнулся, а ездовой Рубин, оборотив грубое свое лицо в сторону пулемета, грузно присел на крепких коротких ногах; худенький же, длинношеий Сергуненков по этой команде бросился под сугроб и по-пластунски пополз к огневой позиции, под укрытие бруствера, загребая карабином снег.
– Что ползаешь, как щенок? – выругался Дроздовский и, выпрямясь, ударил его ногой по валенку. – Встать! Все к орудию! Стрелять!.. Где Зоя? Где санинструктор?
И, сделав шаг к орудию, снова рванул за плечо Кузнецова, недоверчиво впился прозрачными, показалось даже, белыми глазами в его лицо.
– Куда послал? Здесь она только что была!
– Побегла она, – откашливался густо Рубин. – Черти унесли!..
– К орудию, Кузнецов! Стрелять!..
Они вбежали на огневую, оба упали на колени у орудия с пробитым накатником и щитом, с уродливо отползшим назад, разверстым черной пастью казенником, и Кузнецов выговорил в порыве неостывающей злости:
– Теперь смотри! Как стрелять? Видишь накатник? А самоходка из-за танков бьет! Все понятно? Зоя пошла к Чубарикову! Может, там остался кто…
С поспешностью вталкивая пистолет в кобуру – длинные ресницы трепетали от возбуждения, – Дроздовский громко спросил:
– Кто стрелял по танкам? Где Касымов?
– Убит. Там, в нише. И трое из расчета.
– Ты стрелял по танкам? Ты подбил?
– Может быть…
Кузнецов отвечал и видел Дроздовского будто через холодное толстое стекло, с ощущением невозможности это преодолеть.
– Если бы не самоходка… Укрылась в дыму за подбитыми танками. Бьет по Уханову с фланга… Надо к Уханову, ему плохо видно ее! Здесь нам нечего делать!
– Подожди! Что в панику бросился?
Упираясь локтем, Дроздовский быстро выглянул из-за изрытого, раскромсанного снарядами бруствера с вколотыми в обожженную землю отполированными осколками – и опять, прорезая звуки боя, пулеметные очереди прозвенели над огневой.
Синие искры разрывных просверкали позади орудия в гребнях сугробов. Дроздовский, садясь под бруствер, обводил поле боя сощуренными, торопящими глазами, все лицо его мигом сузилось, подобралось, спросил прерывисто:
– Где гранаты? Где противотанковые гранаты? На каждое орудие было выдано по три гранаты! Где они, Кузнецов?
– На кой черт сейчас гранаты! Самоходка в ста пятидесяти метрах отсюда – достанешь ее? Пулемет тоже не видишь?
– А ты что думал, так ждать будем? Быстро гранаты сюда! Сюда их!.. На войне везде пулеметы, Кузнецов!..
На бескровном, обезображенном судорогой нетерпения лице Дроздовского появилось выражение действия, готовности на все, и голос его стал до пронзительности звенящим:
– Сергуненков, гранаты сюда!
– Вот, в нише они. Товарищ лейтенант…
– Гранаты сюда!..
И когда ездовой Сергуненков отполз к ровику, вынул там из ниши две облепленные землей противотанковые гранаты и, тут же полой шинели очистив их, протерев, положил эти две гранаты перед Дроздовским, тот скомандовал, привставая над бруствером:
– Ну!.. Сергуненков! Тебе это сделать! Или грудь в крестах, или… Понял меня, Сергуненков?..
Сергуненков, подняв голову, смотрел на Дроздовского немигающим, остановленным взглядом, потом спросил неверяще:
– Как мне… товарищ лейтенант? За танками стоит. Мне… туда?..
– Ползком вперед – и две гранаты под гусеницы! Уничтожить самоходку! Две гранаты – и конец гадине!..
Дроздовский говорил это непререкаемо; вздрагивающими руками он
