– Преступная небрежность! – мычал толстяк. – Грубая ошибка… причинено беспокойство… уволить немедленно… без рекламаций… лентяй… недосмотрел… опасности…
Промокший и промерзший, Одлпэр наслаждался, глядя на ковыляющего короля. В сопровождении форейтора и слуги толстяк скользил по грязи, продолжая ругаться. Одлпэр впервые видел венценосного дурака таким возбужденным. Придворный настороженно следил, не отплатит ли разжалованный форейтор капризному господину добрым ударом кулака или хотя бы тычком, который можно было бы классифицировать как оскорбление монарха. Но нет, увы!
«Современной молодежи печально не хватает благородных добродетелей, – вздохнул Одлпэр на долготерпение форейтора. – Человек измельчал, если стал способен беспрекословно принимать любой, даже самый несправедливый приговор. Какое разочарование!»
Тем временем Анджилки окончил тираду и промычав: «Одлпэр!» – резво развернулся на каблуках, пронесся, подталкиваемый ветром, позади неподвижной кареты и угодил прямиком в канаву. Невероятно объемная масса как короля, так и его платья мигом вытеснила не только воду, но и тухлую жижу из колдобины, бросив ледяной потоп вонючей мерзости на ни в чем не повинного секретаря.
12
– Как рьяно ты о себе заботишься, дядя! – ухмыльнулся вновь прибывший, оглядываясь.
Крушор лишь плечами передернул. У него было что ответить на сарказм племянника – например, что особняк по хабским меркам довольно скромный, но пират, скорее всего, предпочтет ему не поверить.
– Посольство представляет Нордландию! Ты что же, хотел бы, чтобы Империя видела в нас варваров?
– Да, – не колеблясь подтвердил Калкор. – От этой пышности разит тухлятиной! Она мне отвратительна. – Он хмуро взирал на мраморные колонны, пушистые ковры, узорчатую обивку стульев.
– Таков здешний обычай, – неуклюже настаивал Крушор.
– Мерзость это, – рыкнул тан.
Он попрежнему не обременял себя одеждой – лишь кожаные штаны и грубые башмаки и конечно же оружие: палаш и кинжал на поясе. Ледяные струи дождя должны были бы проморозить пирата до мозга костей, но, похоже, Калкор не замечал ни воды, ни ветра. Наметанным на ценности глазом он выбрал самый дорогой ковер и вытер о него грязные башмаки.
Штат посольства выстроился в холле в одну шеренгу, чтобы достойно принять благородного гостя. Большинство были, естественно, джотуннами, но и импов хватало. И если земляки пирата пребывали в тревоге, то импы и вовсе довели себя до ужаса.
Крушор уже в который раз пожалел, что расфрантился на местный манер для встречи с племянником. Вероятно, Калкор и в одежде видел упадок или даже разложение личности.
«Жаль, что он не понимает, что в Хабе иное рукопожатие стоит сотни тумаков», – огорчался посол.
– Не желаешь принять ванну? – предложил он племяннику.
– Нет.
– Тогда позволь представить тебе наш посольский штат…
– Не надо. Во всяком случае, большинство из них мне ни к чему. Пусть поторопятся с едой: мясо с кровью и вино покрепче. Мне нужна комната с добрым соломенным тюфяком. И… – пират еще раз осмотрел представителей посольства, – среди этих женщин есть твои дочери, дядя?
– Нет. – Крушор чувствовал себя как на иголках, но надеялся, что вспыльчивый племянник не заметит его нервозности.
Калкор заметил, но понял посвоему. Сапфировые глаза весело блеснули.
– Ты умнее, чем кажешься на первый взгляд, дядя. Очень хорошо – я возьму вот эту и вот эту.
– Но…
– Да?
– Уверен, они будут польщены, – проглотив комок в горле, промямлил Крушор, – и оценят оказанную им честь.
– Мне плевать на их чувства, – фыркнул Калкор. – Поторопись с едой и пришли, как только будет готова; а вино и девок – сейчас.
* * *
Хозяин постоялого двора упорствовал до тех пор, пока Азак не заплатил за семь тюфяков, хотя на полу комнаты поместилось всего пять. Единственная лампа свешивалась с потолка, дымя и истекая жиром, так что воняла хуже груды промокших и пропитавшихся конским потом тряпок, сваленных кучей у двери. Кроме набитых душистым луговым сеном тюфяков, никакой другой мебели в комнате не было. Инос давно уже застелила свой и теперь сидела, с отвращением разглядывая крысиные норы, зиявшие в противоположной стене. Дождь мерно стучал в оконные ставни, гдето тревожно ржала ломовая лошадь, общий зал внизу медленно наполнялся завсегдатаями таверны, и первые возгласы предвещали накал будущего веселья.
Стремительная езда через Илрейн была тяжким испытанием на выносливость. Оказавшись в пределах Империи, Азак не снизил скорости передвижения, словно жестокий курьерский темп избавлял малочисленный отряд джиннов от опасного любопытства посторонних. После каждого перегона Азаку приходилось платить штраф за загнанных лошадей и доплачивать смотрителю за новую пятерку лучших коней.
Поля, леса, фермы, города и селения – Империя мчалась, мокрая и унылая – на такую и смотретьто не хотелось. К избранному Азаком способу передвижения привыкнуть было нельзя. Эта пытка, выматывающая силы, выламывающая кости и по капле высасывающая рассудок, медленно убивала.
Каждый вечер Инос опускалась на тюфяк очередной таверны в полном убеждении, что больше не выдержит. И каждое утро какимто чудом она находила в себе силы вскарабкаться на коня и проехать еще одну лигу…
Затем еще одну… И еще…
Азак, однако, знал, что делает. Везде только и болтали, что о войне: судачили о зверствах джиннов, о том, сколько бед причиняют их набеги импам, о притеснениях живущих в Зарке неджиннов, о похищениях девушек и продаже их в серали. Получалось, что весь мир нуждается в спасении от джиннов. Никого не заботило, что то же самое, что болтают о джиннах, сотни раз говаривалось относительно гномов и эльфов, смотря кого имперским политиканам требовалось облить грязью. Империя изыскивала тысячи способов, чтобы оправдать бойню с кем угодно – и с фавнами, и с троллями, и с русалами, и с дикарямилюдоедами. Основа клеветы была стандартна, менялись лишь детали, и будущие враги приобретали жуткий облик. Легионы двинутся лишь весной, но деньги требовались уже сейчас, и, чтобы собрать повышенные налоги, людей основательно запугивали, готовя к будущим жертвам.
Азак был рослым даже для Зарка, в Империи он и вовсе выглядел гигантом. Джинн мог выкрасить волосы, загримироваться, но поменять цвет глаз он не мог. Агитация среди населения уже принесла свои плоды – ненависть прочно вселилась в сердца людей. Не раз отряд Азака подвергался оскорблениям, их забрасывали камнями, выгоняли из таверн, а легионеры реагировали на джиннов, как собаки на кошек. Часто кавалькаду выручала лишь резвость их лошадей, а почтмейстеры отказывались иметь дело с врагом без разрешения центуриона или, по крайней мере помощника центуриона; тогда положение спасало лишь золото Азака.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
