После того как газ был включен и через какое-то время все страсти забылись, и канава гладенько была засыпана, осталась извлеченная землеройкой земля, которую сгребли в большую кучу, видом настоящий курган, и долгие годы дети играли на нем в Царя горы, беспощадно сталкивая друг друга к подножию. Хрустели кости повергаемых, расквашивались носы спихиваемых, стоял шум и гам. Особенно усердствовали Гедиминовичи.
Многие персонажи этого текста, конечно, поумирали. Умер, например, Самуил Акибович, и Святодух сразу стал подбираться к его сарайному сатуратору.
Между прочим, Святодух таки освоил добычу золота из медных пятаков с помощью открытого им философского камня, но мать его, рассвирепев за то, что не таскает воду для поливки огорода, все реторты его лаборатории изломала и растоптала, а полученное уже золото куда-то выбросила, и его было не обнаружить даже специальным магнитом.
На окраинном кладбище Москвы был сообща похоронен провидец из Полесья, доживший до своих ста двадцати лет, а впрочем, никто не знал, до скольких. На его могиле вырос цикорий, но некому было догадаться, что это за цветы, и сопоставить их с вожделенным когда-то зажженным газом, проведенным в наши дома, которых уже тоже не было. Только некий наш уроженец, увидав эти цветы, увлеченный как раз одним своим похождением, написал:
Мелеют, мелеют отмели,Белеют пески золоченые,Мы нашу удачу отбыли —Денечки наши свяченые,
Время с его застежками,Парфюмерными смуглостями,Доченьками-матрешками,Выпуклостями, округлостями.
И пошло обоюдноеИз такого наличия —Спешное, безрассудноеВ жанре косноязычия…
Голубого цикорияВ поле горелки газовые,Глупая вовсе историяРадости эти разовые.
Грустное, канифасное,Бусинное, бузинное,А ты — мое лето красное,А я — твое небо синее…
Радости и вправду оказались разовые…
Да! Чуть не забыл. Не все, не все согласились тогда газифицироваться.
Не согласились проводить газ Маховы-цыгане. Он почему-то их смешил. Если им откуда-нибудь попадался в руки еж, они жарили его прямо у крыльца на открытом огне, а потом переругивались, подозревая друг дружку в несправедливом дележе сытной кочевой снеди.
Владелица коровы старуха Никитина газу не доверяла, а сам Никитин подозревал, что расковырянный из-под земли нестерпимый огонь происходит из бесовских угодий и жар от него — греховный, а поскольку, будучи раскольниками, они пекли хлеб в домашней печи, то отвыкать от нее не схотели, и старик Никитин по-прежнему сажал на деревянной лопате хлеб в староверское печное устье.
Отказались проводить газ польские муж и жена, тихие, гулявшие по вечерам под руку незаметные беженцы-евреи, проживавшие на углу. Эти неясно почему.
Во всяком случае, какие-то свои соображения у них безусловно были.
ЯЗЫК СОХРАНИТ
Проза Эппеля дает кровь в жилы. Это ценишь и не забываешь никогда.
Эппель делал то, что полагается: спускался в нижний мир и вынимал из него на поверхность очищенный свет. Дарил. Нищая, облупленная, заросшая травой барачная улица в Останкино превращалась у него в место счастья и битвы. Рассказы «Травяной улицы», которыми Эппель провел нас через свое детство, просились в горло — быть прочитанными вслух. Степень реальности в них и в то же время славной баснословности такова, что приводит эти рассказы на грань гротеска. «Старик Никитин обмыл и вытер коровьи задние ноги, хвост и все прочее, но корова опять обузенилась, и труд пропал.».
Детали вырывают мясо прошлого времени и кладут его ломтями на колени читателю. Язык такой, что хочется сесть за парту и достать тетрадь: «— Скажешь ты или нет? — Да… — Дак не прижимайся! С койки скинешь! — Мирый-мирый, мрадший рейтенант… — Отметелю, Ольга! — Да… — Чего да, глушня чертова? Ну дак со сколькерыми ложилась-то? С восемью ложилась?.. — Куда вы говорите?.. — В жопу под муда! Открой ты ухо здоровое! Со сколькерыми, спрашивают, ложилась уже? — Вы у меня второй, Васирий… Крянусь вам детьми!..»
Нет, такой труд не пропадет. Асар Исаевич Эппель — огромный любимый писатель, подаривший нам «Коричные лавки» Бруно Шульца, «Люблинского штукаря» Исаака Башевиса Зингера, потрясающие рассказы… Поэт Парщиков пятнадцать лет назад велел мне прочитать Бруно Шульца со словами: «Запомни: Эппель сделал его как надо». Шульц оказался совершенно конгениален Эппелю. Что касается «Люблинского штукаря», то характер главного героя этого романа — Кунцнмахера — все время мысленно мной считывался в личности Эппеля. Пусть я ошибался, но это та ошибка, что дорогого стоит. «Молдаванка, Молдаванка, / В перстенечках оборванка, / Сине море нежит ножки, / Солнце нижет белый жемчуг…»
Эппель — писатель, который относится к прозе как к высшему состоянию словесности и тем самым возносит ее к поэзии. Последний большой еврейский писатель России и большой русский писатель, у которого русский язык в приятном долгу, он писал в молодые годы и всю жизнь переводил стихи, последние годы заведовал поэтической рубрикой в журнале «Лехаим». Строгий и непреклонный в литературных делах и оценках человек, с ним было не просто разговаривать. Скупой на похвалы, всегда с поднятой головой, неторопливый, веский — и ничуть не высокомерный, а умный и искрометный… Первое, что я спросил, когда нас познакомили: «А существовала ли в самом деле Травяная улица?» — мне было важно окончательно убедиться в достоверности литературного пространства им созданного. И получил в ответ подробную инструкцию, куда следует на север от Окружной дороги отправиться, чтобы оказаться посреди того самого городского ландшафта, стертого в реальности, но увековеченного в словесности.
Однажды Эппель рассказал историю, которая не стала рассказом. Проворовалась одна жительница Травяной улицы, торговка. ОБХСС забрало ее под следствие. Собрали всем миром — всей улицей деньги для возврата ущерба. И выкупили. «Вот как жили!» — гордо сказал Асар Исаевич. Сам он был жестким во всем, что касалось любых попыток оказать ему помощь. Сдававший от года к году все больше, он был непреклонен и никогда ни на что не жаловался. Заставить его принять помощь было невозможно. Сила характера и требовательность к высокому градусу жизни были следствием его искусства. Это был человек досконально совпадавший с тем, что он делал в словесности. Такого почти не бывает, когда личность есть продукт пера, а перо есть продукт дара и личности. На приеме у британского посла, в то время как другие писатели многословно дарили послу свои книги, Асар Исаевич так и не открыл по своей воле рта и не опустил подбородка.
Эппель был озорным человеком. На прошлом пасхальном седере он встал и, подняв бокал, сказал: «Давно я не был на седере. В этом году решил пойти, потому что в следующем может и не получиться». И после этого он спел на идише босяцкую люблинскую песенку, которой его научила мама.
Словесная и экзистенциальная плоть прозы Эппеля наследует Бабелю. Советская литература, убившая великую русскую литературу и еле-еле отпевшая Бабеля и Платонова, получила мощный апперкот от Эппеля. Глубинные отношения с языком у Эппеля, я уверен от этих двух писателей (это кроме того, что некоторые куски «Конармии» запросто могли быть написаны Платоновым). Катастрофически недооцененный, Эппель наверстает со временем славы, ибо язык сохранит и выпестует, все случится.
Александр Иличевский
Примечания
1
Еда не так хороша, как всегда (идиш).
2
ВОХР — Военизированная охрана.
3
Цурэс — несчастье (идиш).
4
А бисэле сейхл — немного мозгов (идиш).
5
Хамеш — пять, шекель — валюта Израиля.
6
Каплей — капитан-лейтенант.
7
Доннерветер (нем.) — ругательство, буквально «гром и молния».
8
Неточная цитата из стихотворения Юнны Мориц «На этом береге».
