Мои пальцы горели, когда я решал, подходящее это время или нет. Она напевала себе под нос, готовя сэндвич и убирая на кухне по пути. На ней была толстовка с вырезами, под которыми я мог видеть ее шелковистую кожу, и тренировочные брюки, которые облегали каждый дюйм ее тела, формируя таким образом, что оставляли мало места для воображения. Не то чтобы мне нужно было представлять, что было под ними. Я был очень хорошо знаком с ее маленьким, подтянутым телом. Ее волосы были зачесаны назад так, как она носила их, когда занималась спортом, и на ней не было никакого макияжа. Она никогда не была так красива.
Она покачнулась на пятках и застонала.
— Этот урок убил мои ноги. Я не смогу ходить прямо в течение недели.
— Какой урок?
Она достала из холодильника вишневую колу, и я подавил желание напомнить ей, что вчера она отказалась от шипучки.
— Это как в учебном лагере. Думаю, цель состоит в том, чтобы заставить нас плакать. — Она взглянула на меня с игривой улыбкой. — Или блевать.
Я нахмурился, ненавидя мысль о том, что она испытывает такую сильную физическую боль.
— Чья это была идея?
— Фрэнки, — сказала она. — Кто ж еще? Я думаю, эта девушка пытается измотать себя до смерти. Она занимается примерно по два-три занятия в день. Я не могу за ней угнаться.
— Два или три занятия в день? Для чего?
Она остановилась на другом конце острова от меня, глубоко задумавшись.
— На самом деле я не знаю. Хотя она буквально всегда тренируется. Она постоянно ходит в спортзал.
— Она действительно в хорошей форме?
Опять же, она думала об этом достаточно долго, чтобы я начал сомневаться во всем алиби Фрэнки в спортзале.
— Она наверняка в лучшей форме. Я думаю, что часть проблемы в том, что она не ест лучше. Прошлой ночью она съела целую пинту кофейного мороженого.
Должно быть, я скорчил гримасу, потому что она рассмеялась надо мной.
— Все не так уж плохо! Если мы собираемся продолжать эти отношения, мне действительно нужно, чтобы ты согласился с кофе. Я не могу представить себя проводящей остаток своей жизни с кем-то, кто ненавидит что-то настолько хорошее.
Желание сделать предложение усилилось до предела. Я знал, что она ничего такого не имела в виду, что она просто дразнила меня, но я не мог игнорировать жгучую потребность сделать наши отношения постоянными, связать ее со мной юридически на всю оставшуюся жизнь.
Это был последний и завершающий шаг. Мы уже были связаны вместе любовью, нашими душами, братвой. Но этот последний шаг казался невыносимо важным.
— Какие у тебя планы на сегодня? — спросил я ее, уже придумывая способы воплотить это предложение в жизнь. Я мог бы пригласить ее сегодня вечером в один из ее любимых ресторанов. Потом мы могли бы прогуляться вокруг Мемориала Вашингтона. Вишневые деревья были в полном цвету. Я бы опустился на одно колено под одним из них.
Или я мог бы приготовить для нее ужин здесь. Она могла бы остаться в той одежде, которая на ней уже была. Я бы просто положил кольцо на стол и стал ждать ее ответа. Потом я надел бы его ей на палец и взял бы ее прямо здесь, на полу моей кухни.
Мое сердце бешено колотилось в груди, адреналин бурлил в предвкушении. Моя жена. Слова эхом отдавались в моей голове, отбивая победный барабан в такт моему сердцу.
Она пожала плечами.
— Я должна пойти домой и принять душ, — сказала она. — У меня здесь нет ничего чистого.
Как это было возможно? Как это возможно, что у нее все еще есть свое собственное жилье?
Брак мог бы это исправить. У нее больше не было бы повода жить с Фрэнки. Ей придется переехать сюда.
— Ты можешь надеть что-нибудь из моего, — предложил я, ненавидя саму мысль о ее уходе.
Ее голова откинулась назад, и она рассмеялась.
— Ничто из того, что у тебя есть, даже близко не подходит мне. И что я собираюсь делать с нижним бельем?
Ей не следовало этого говорить… теперь у меня в голове была одна мысль, и она не касалась того, что на ней была какая-либо одежда, чистая или нет.
— Не надевай ничего.
Она снова рассмеялась. Звук был заразительным, вызвав улыбку на моих губах.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Это будет прискорбно, когда у меня спадут штаны.
— К несчастью для кого? — Она улыбнулась, не принимая меня всерьез. Я наклонился вперед, идеальный способ закончить этот день поразил меня так сильно, что я почувствовал это физически. — Хорошо, ты можешь пойти домой и принять душ, но потом тебе придется надеть что-нибудь красивое.
Она недоверчиво посмотрела на меня.
— Три секунды назад ты хотел, чтобы я каким-то образом заставила твои спортивные штаны сидеть на мне нормально. Теперь ты хочешь, чтобы я принарядилась?
— Я отведу тебя в «Галерею» сегодня вечером. Или в «Американец», если ты предпочитаешь его. Даже в Смитсоновский институт. Выбирай сама.
Ее глаза подозрительно сузились.
— Смитсоновский институт закрывается в пять.
Я пожал плечами, как будто это не имело значения.
— Семантика.
Ее голова медленно двигалась взад-вперед.
— Ты ненавидишь искусство.
— Я люблю искусство. — ухмыляясь, потому что она никогда бы в это не поверила, я внес поправку. — Я люблю тебя.
— Гас захочет пойти, — напомнила она мне.
Гас был настоящим художником, хотя именно благодаря Каро он вообще что-то знал об этом. Сколько я ее знал, она была одержима искусством, историей, оперой, симфониями, балетом и так далее. Она была нежной птичкой, живущей среди волков. Она жаждала культуры и класса в мире разврата и греха.
— Гас не приглашен, — твердо сказал я ей. — Это свидание. Третьи колеса не допускаются.
— Ты собираешься заехать за мной или пришлешь машину?
Это был тщательно продуманный вопрос, который требовал умного ответа. Обычно я отправлял машину и встречал ее в пункте назначения. Сегодня днем у меня были назначены встречи, и было бы трудно попасть к ней вовремя, но это был особенный вечер. Мне нужно было сделать ее счастливой с самого начала.
— Я заеду за тобой. В семь.
Она опустила взгляд на свой сэндвич, пряча улыбку. Гордость переполняла мою грудь, и я подавил желание похлопать себя по спине. Мы выпьем в «Капитолии» и проведем ночь в роли искусствоведов.
Она наклонилась вперед, опираясь на руки, ее улыбка хранила тайну.
— Это бессмысленная игра. Я уже знаю, что ты собираешься сказать.
— Тогда давай послушаем это. Раз уж ты так хорошо меня знаешь.
Скорчив гримасу, которая, как я предполагал, была фирменной, она понизила голос и сказала:
— «Эта фотография плохая. Эта скульптура плохая. Все это искусство плохое».
Я невольно рассмеялся.
— Мне все это понравится, потому что тебе это нравится.
Ее глаза смягчились, как расплавленный шоколад.
— Действительно?
— Шестерка, пока тебе нравится ходить по этим галереям и пялиться на картины, сделанные пальцами по завышенным ценам, я пройдусь по ним с тобой. Я буду критиковать их вместе с тобой. Я куплю тебе столько картин, сколько ты захочешь.
Что-то изменилось в ее взгляде, сместилось, углубилось, стало самой серьезной ее версией.
— Ты хороший человек, Сойер Уэсли.
Эти слова поразили меня сильнее, чем я мог когда-либо ожидать. Они нахлынули на меня, как цунами, яростный поток волн, камней и песка. Только что я стоял во весь рост, а в следующую секунду меня швыряло в каменистое, непредсказуемое течение, увлекая за собой силы, более могущественные и опасные, чем я когда-либо мог быть. Я не мог видеть. Я не мог дышать. Я был потерян в подводном течении этой женщины, которая держала в своих руках смысл моей жизни.
Никто никогда не говорил мне этого. Вероятно, потому, что это было неправдой. Я не был хорошим человеком. Я был полной противоположностью. Я родился и вырос преступником. Я прожил свою жизнь, совершая темные поступки и преследуя безрассудные цели, с людьми, более грешными, чем даже я. Каро была моим единственным спасителем, единственным чистым и прекрасным созданием, на которое я потратил почти всю свою жизнь, пытаясь привязать к себе, не только чтобы я не был никчемным, но и чтобы моя душа не была испорчена и отравлена.
