недовольными твоим супругом? Ты же была в курсе его дел.
-- Не думаю. Вроде он старался заботиться о них как велит долг. Вон недавно позаботился о том, чтобы стиральные машины поставить в каждую часть. Не было ничего такого, за что бы лично его могли ненавидеть.
-- Ну как же не было, -- сказал Золотое Перо, -- а как быть с тем фактом, что мой отец незнатен? Что он сам вышел наверх на войне с каньяри? Ведь не так уж мало командиров, которые бы тоже хотели выдвинуться, но без новой войны это едва ли реально. Думаю, они как раз могли поддержать мятежников.
-- Командиры -- может быть. Ну а простые воины? У них-то какие мотивы? -- спросил Золотой Подсолнух.
-- Подойдём к воинским частям, узнаем. Всё-таки не понимаю, куда смотрел Горный Ветер и его люди? Проглядеть такое...
-- Горный Ветер понимал, что присутствие англичан в стране само по себе очень опасно. Но у него руки были связаны, -- сказал бывший монах, -- ведь англичане, если кто-то пытался сунуть нос в их дела, тут же строили из себя оскорблённых, и любую проверку считали стеснением, скандалили, и им шли на уступки. Вот им и уступали. И доуступались.
Шерстяная Накидка добавила:
-- Я надеюсь, что наш дом не тронут, конечно, им нужен Славный Поход, но его в столице, по счастью, нет. И они это знают. А тут я да дети малые.
Шерстяная Накидка дала юношам туники простолюдинов, чтобы те могли бегать по городу, не привлекая лишнего внимания. Студенческие туники как-то в один миг стали опасны.
Ближайшая к их дому воинская часть была без людей и без оружия. Были следы мелкого грабежа, но на сильный погром не было похоже. Каких-то следов сопротивления тоже было не видно. Золотой Подсолнух с горечью подумал, что его наихудшие опасения оправдались -- воины перешли на сторону мятежников. Золотое Перо предложил также заглянуть в дом к Острому Камню, военачальнику, отвечавшему за часть. Сын Славного Похода знал его лично. Бывший монах, хоть и не без опасений, но согласился.
Острый Камень лежал, развалившись на диване. Он был в гражданской тунике и к тому же изрядно пьян. Впрочем, не настолько пьян, чтобы не узнать сына своего бывшего командира. Увидев того, он тут же начал кричать:
-- Ну что стоишь, чего зыришь! Твой отец мне больше не начальник! Но передай своему папаше добрый совет -- чтобы уматывал отсюда подобру-поздорову, и семью забирал! Ты знаешь, что все мои воины в ряды мятежников встали и дома инков громить пошли?! Я не мог их удержать. Меня обещали пощадить, правда...
-- Но почему... -- вымолвил растерянно Золотое Перо.
-- Да вот потому! -- сказал Острый Камень и сунул под нос газету с карикатурой, где Первый Инка намеревался обесчестить собственную дочь.-- Кем оказался Первый Инка? Мерзавцем и подонком. Ну, вот я пьян, да, пьян в хлам, но и то на такое не способен.
-- Но ведь громят не только дворец...
-- Да, не только. Дома всех инков. Ну, пусть твой папаша в этом не участвовал -- но ведь он же знал всё?! И молчал! И кто теперь такого подлеца защищать будет?!
Бывший монах на миг остолбенел. Клевета об Асеро больно резанула его по сердцу, но не сильно удивила. Такого рода сплетен и карикатур он в своё время и в Испании насмотрелся. Ну, тиран непременно должен быть запредельным развратником, без этого публике не интересно. Поразило его другое: неужели одной карикатуры и одной газетной заметки было достаточно, чтобы тавантийсуйцы перечеркнули вообще всю свою прежнюю жизнь? Ведь жизнь без инков точно не будет прежней. Неужели ни у кого не возникло мысли, что всё это ложь? В Европе простого обывателя очень трудно убедить в том, что его привычные представления о мире были ложными, а уж если он печёнкой чует, что правда лично ему не выгодна, то это вообще практически невозможно. Впрочем, ложь почти всегда была выгодна -- хотя бы тем, что позволяла вести прежнюю жизнь и не задумываться ни о чём, правда же требовала лишений и жертв.
Хотя Золотой Подсолнух почти четыре месяца проработал в Оценке, только теперь он понял, почему старые оценщики порой так спорили из-за вещей, которые казались юноше мелочами. Он привык выхватывать в первую очередь главное. Один из оценщиков, Золотистый Орех, совсем недавно объяснил ему: тавантисуец может не поверить устной сплетне, но тому, что выходило в печати, верил почти безоговорочно. Фантазии автора о том или ином историческом персонаже нередко принимали так, как будто автор был свидетелем-очевидцем. Именно поэтому всё это и требовало такого внимания. Не все понимали, что автор мог кое-что и присочинить. Но даже те, кто понимал это насчёт книг, Газете мог поверить безоговорочно.
-- Смотри, кто выпустил эту газету, -- сказал Золотое Перо, и ткнул пальцем в имя в верхнем правом краю листа. Там было чётко написано "Желтый Лист". -- Послушай, Острый Камень. Ведь Жёлтый Лист много лет выпускал Газету и ничего такого не писал. Так получается, что он лгал или тогда, или сейчас. И я думаю, что он лжёт сейчас, потому что не мог мой отец покрывать такое! Не мог!
-- Ступай к Супаю, юнец. Как будто ты знаешь, кто чего мог, а кто не мог? Да я сам этого не знаю! Или ты думаешь, что ты умнее меня?!
Золотой Подсолнух жестом показал другу, что лучше убираться подобру-поздорову. Всё равно разговаривать с пьяным было теперь бессмысленно, чего доброго, ещё на драку нарвёшься.
Во второй части их опять ждало фиаско -- часть была разоружена полностью и сидела в заложниках. Накануне воины, как обычно, легли спать, отнеся все орудия на склад, который поутру оказался в руках мятежников, среди которых были и предатели из своих. Именно это и подкосило сильнее всего. Обезоруженные воины не могли оказать серьёзного сопротивления людям, пришедшим их арестовывать. Кроме того мятежники поступили хитро -- первым же захватили в плен командира и, выведя его с ножом у горла, сказали, что за малейшую попытку сопротивления он будет убит. Обо всём этом стало известно со слов одного юноши, которого отпустили, оставив в заложниках его родственника. Ему разрешили собрать еду и прочее для пленников среди тех, кто сердобольно согласится поделиться. Собственно, с этим он и обратился к двум встреченным юношам, приняв их за жителей ближайших улиц. Также он сообщил
