нас всех о гранит чуть не размазал! — взревел Бугай, выхватывая из-за пояса топор и делая шаг на десятника. — Сторонись, Волк!
— СТОЯТЬ!
Рёв Атамана ударил по ушам так. что Гнус аж пригнулся. Ушкуй, казалось, вздрогнул всем деревянным корпусом.
Мужики замерли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Волк не опустил топор, но Бугай нехотя сделал полшага назад.
Бурилом обвел давящим взглядом готовую к резне команду, задерживаясь на каждом лице. Посмотрел на Малька, скользнул взглядом по его окровавленной руке, сжал челюсти, но промолчал.
А затем перевел взгляд прямо на Крыва и двинулся к нему.
Каждый шаг Атамана гулко отдавался в повисшей тишине. Люди мгновенно расступались перед ним, опускали топоры и прятали ножи, освобождая проход, словно от надвигающегося на них лесного пожара.
Крыв поднял голову, увидел нависающую над ним гору и посерел лицом окончательно. Его толстые пальцы на рукояти весла затряслись мелкой дробью. Гнус смотрел на это с затаенным злорадством — тот, кто всегда бил слабых, сейчас сам трясся, как побитый пес.
Атаман подошел вплотную. Навис над ним, закрывая собой вечернее небо, взглянул пристально, а потом заговорил. Его голос был тихим, но от этого шепота у Гнуса по спине поползли мурашки:
— Ты что творишь, паскуда?
Крыв судорожно хватанул ртом воздух, но вместо слов из его глотки вырвался лишь жалкий хрип.
Атаман наклонился к нему ниже. Его голос стал вкрадчивым и оттого смертельно опасным:
— Ты решил убить нас всех?
Крыв встрепенулся, отчаянно замотал головой:
— Нет! Нет, Атаман! Я… я не…
— НЕ ВРАТЬ!
Очередной рявк Атамана заставил вздрогнуть даже бывалых бойцов. Гнус втянул голову в плечи. Крыв вжался спиной в борт, пытаясь стать меньше, и смотрел на вожака снизу вверх расширенными от ужаса глазами.
Бурилом тяжело дышал, с трудом загоняя рвущуюся наружу ярость обратно. Он сверлил Крыва взглядом, словно взвешивал на невидимых весах: прикончить предателя прямо сейчас, наплевав на свои же законы, или дать ему сказать слово. Наконец он медленно выпрямился и отступил на шаг.
— Говори, — приказал он уже тише. — Объясни мне, как битый кормчий, который ходит по рекам десять лет, вдруг ошибся в самый страшный момент? Почему твоё весло пошло в противоход, минуя приказ? Объяснись. И если твоё оправдание меня не устроит, паскуда, я тебе второй рот нарисую.
Все взгляды скрестились на Крыве.
Тот судорожно сглотнул, облизал побелевшие и враз пересохшие губы. Его трясло крупной дрожью, но он быстро, сбивчиво заговорил, глотая слова и торопясь спасти свою жизнь:
— Атаман… виноват! Не расслышал я! Вода ревела, как бешеная… я… я думал, он крикнул «навались»! Ошибся! Слово даю, ошибся!
Гнус скрипнул зубами.
Врёт. Как собака врёт.
Слова сыпались из Крыва горохом, перемешиваясь с хриплым дыханием:
— Малёк… он же еле слышно командует! Голос тихий, слабый, глотки командирской нет! В Зубах грохот стоял, вообще ничего разобрать нельзя было! Я старался, Атаман, видят боги, старался! Просто не расслышал! Прости!
Атаман слушал молча, не перебивая. Его взгляд буравил Крыва, но лицо оставалось непроницаемым — ни веры, ни недоверия прочесть на нем было невозможно. Крыв продолжал лепетать, унижаясь перед всей стаей:
— Я не хотел! Не нарочно! Ты же знаешь меня, Атаман! Я тебе верой и правдой служил! Никогда не подводил! Ошибка это! Просто ошибка!
Тут вперед выступил Волк:
— Атаман, он правду говорит. Я сам на носу стоял — едва слышал команды. Щенок воду, может, и чует, но команды кричать силенок нет. А в Зубах сам знаешь — ад творился, вода ревела, брызги в лицо. Там легко попутать.
Десятник обвел взглядом всё еще злых гребцов и добавил с нажимом:
— Крыв — наш человек, проверенный. Битый речник. Да, мог оглохнуть от грохота, мог не расслышать, но специально губить ладью? Себя самого топить о камни? Зачем ему это? Он же не дурак смертный.
Бурилом молчал, взвешивая слова. Его взгляд метался между Кормчим, трясущимся Крывом и бортом, где белела глубокая рана.
Гнус с ужасом видел, как в глазах вожака зашевелилось сомнение. Аргументы Волка били в самую цель. Резать себе глотку ради злобы никто не станет.
В смысле не слышал⁈ — запоздалая мысль вдруг стукнула Гнуса по темечку.
Он же сам сидел на средней банке! Дальше от кормы, чем этот ублюдок Крыв. В самом пекле, где вода ревела дурниной. И он всё слышал, а Крыв нет…
Крыв нагло брехал прямо в лицо Бурилому, а Волк его покрывал. Гнус судорожно сглотнул вязкую слюну.
Надо было вскочить. Заорать: «Атаман, он врёт! Вся ладья слышала!»
Но животный страх намертво приколотил его к доскам скамьи. Разинешь пасть против Волка — до зимы не доживёшь. Ночью нож в брюхо сунут и булькнуть не дадут. Гнус опустил глаза и промолчал, чувствуя себя последней тварью, но своя шкура была дороже.
Крыв, почувствовав слабину, снова заныл:
— Прости, Атаман! Не хотел! Бес попутал, не услышал…
Гнус перевел взгляд на корму. Малёк больше не стал смотреть на это представление. Он повернул голову к старику.
— Щукарь, — голос парня прозвучал твердо. — Держи потесь.
Старик вздрогнул. Он посмотрел на Малька с удивлением, перевел взгляд на Атамана, потом снова на Кормчего. Затем поднялся со своего места, подошел к корме и перехватил потесь.
Гнус смотрел, как Малёк отпустил руль и двинулся вдоль борта. Тридцать пар глаз прикипели к его тощей фигуре. Грызня стихла. В повисшей тишине бухали только шаги по доскам. Ватага пялилась на него в полнейшем недоумении. Чего он потесь бросил? Полумертвый, рука висит. За пресной водой пошел, горло смочить да в себя прийти?
Крыв к тому моменту уже выдохнул. Он обмяк на банке, утирая пот. Пронесло. Волк впрягся, Атаман засомневался — значит прямо сейчас убивать не станут. Можно жить.
Малёк дошел до бочек. Снял с крюка дубовый черпак с длинной рукоятью. Гнус нахмурился. Пацан не стал черпать воду. Он взвесил тяжелое дерево в здоровой правой руке. Развернулся и двинулся прямо на Крыва.
Гнус перестал дышать. Мужики на банках замерли. Крыв поднял голову и увидел надвигающегося парня с ковшом. В его глазах мелькнуло лишь удивление. Он уже списал Малька со счетов, вычеркнул из опасных. Крыв даже не испугался — просто не понял, на кой-ляд этот изломанный, шатающийся щенок прет на него с деревянной посудой.
— Ты… ты чего…
Малёк не ответил. Он просто размахнулся и с выдохом опустил дерево ему прямо на голову.
Удар пришёлся точно в темя. Раздался звук, словно обухом хватили по сырому бревну. Крыв коротко и тонко взвыл. Его руки
