Да, Сеня, времена сентиментализма прошли. Человек, сказавший вслух нечто чувствительное, вызывает недоумение - даже у себя самого. Искренние слезы появляются на глазах только от ветра, от лука и если в газете похвалят товарища. Признания в дружеских чувствах вынуждают гадать о причине.
И конечно, привычней всего было бы по случаю твоих сорока лет как-нибудь привычно сострить. В конце концов мы же профессиональные шутники. Подумать только! Где еще в мире есть такая профессия - мы зарабатываем себе на жизнь тем, что шутим, согласно правилам и в соответствии с прейскурантом! Но тебе сорок лет, Сеня, и я не хочу шутить по этому поводу. По-моему, я тебе уже говорил как-то, что шутка - это эпитафия чувству. Это, к сожалению, не мои слова, но они верные. Грустно признаться, но наша профессия, Сеня, - это создание эпитафии чувствам. Иначе говоря, мы - могильщики, Сеня.
Тебе сорок лет, Сеня, и я говорю это тебе, с одной стороны, чтобы у тебя впредь не было иллюзий. А с другой - чтобы ты знал: быть могильщиком - значит защищать живое от трупного разложения. Так что в свои сорок лет - у тебя в руках достойное дело.
Тебе сорок лет, Сеня. Это возраст комсомольского лидера республиканского масштаба или отличного экспортного коньяка. И то и другое имеет плюсы.
В твои сорок лет тебе есть что выложить на стол. Я имею в виду не продукты, которые ты выставишь на стол - это, все понимают, только верхушка айсберга, - я имею в виду другое.
То, что в твои сорок лет твои морщинки заработаны честно. У тебя честно заработанные жена и сын. У тебя целые и честно работающие руки и ноги. А если в сорок лет у тебя хватает ума хотеть еще и колеса - это будут честно заработанные колеса.
За свои сорок ты никого не предал и ничего не продал - за исключением паршивого западного магнитофона, который ты-таки сбыл своему восточному товарищу. Ты никогда и ничего не украл - кроме тех трех шуток у меня, которые я украл у тебя еще раньше.
В твои сорок лет у тебя честное имя, честная прописка и честная национальность, одна из братских. Так много честности в сорок лет - будь осторожен, Сеня, это вызывает у современников подозрения.
А вообще, сорок лет, Сеня, - это возраст, когда мужчину в Америке только начинают рисовать на рекламных щитах. А там знают, что и когда рекламировать.
Сеня! Уже сорок лет как ты бежишь вокруг солнца и вместе с тем вокруг своей оси. Ты добежал к сорока в своем темпе, в своем личном стиле, ни на кого не похожий, равный себе самому. Сегодня этим мало кто может похвастать. Что же пожелать тебе? Ты крутишься уже сорок лет и, возможно, заметил, что скорость вращения все растет и центробежная жизнь расталкивает людей все дальше друг от друга. Я желаю тебе, как и себе, впрочем, чтоб мы находили силы сопротивляться.
А сорок лет - это звучит красиво. И это даже еще не промежуточный финиш. Это пройден поворот. Забег продолжается. Я рад, что мне выпало бежать с тобой рядом. Беги долго, Сеня!
Аркадию Исааковичу Райкину по случаю его 75-летия (ноябрь-86)
Дорогой Аркадий Исаакович!
Сегодня здесь у всех довольно трудное положение. И не только потому, что все вынуждены говорить, повторяя друг друга, к этому как раз привычка есть. А потому что всем приходится говорить хорошие и хвалебные слова. Хотя все понимают, что самое интересное идет, только начиная со слов: "Вместе с тем..."
Так вот, Аркадий Исаакович. День сегодня осенний, а вместе с тем продолжается весна.
Удивительная весна! Небывалые события, ощущения, выражения глаз. Каждая клетка организма зудит от собственной дерзости. Этой весной все можно. Хочешь сказать - скажи. Хочешь попробовать - пробуй. Хочешь плюнуть против ветра - на, плюй, и вот тебе полотенце!.. Прохожих распирает от проснувшегося чувства гражданственности. Все ходят, расправив плечи, и грозно посматривают на милиционеров: мол, еще неизвестно, кто тут нарушает. Удивительная весна. У газет появились читатели. Телевидение просто запугивает демократичностью: во время передачи можно позвонить прямо туда и спросить прямо что хочешь. Правда, все время занято, видимо, все решили спросить.
Весна везде, но особенная - в искусстве! Она еще не успела толком начаться, а один театральный критик доложил, что в нашем театре уже произошли сдвиги. Он у нас всегда первый отмечает сдвиги, он по сдвигам специалист. Он написал, что у нас в театре уже возник новый уровень правды. Что это за правда, у которой могут быть разные уровни? Что это за театр? Критик что-то напутал - это не наш театр. Наш театр ничем таким не занимался. Почему? Потому что имело место торможение в экономике. Почему? Потому что Госплан и Стройбанк не занимались своим делом. Почему? Потому что их делом занимался театр.
Заполняла зал публика, гас свет, и на сцене начиналось волшебство. Там варили сталь, бурили нефть, решали проблему основных фондов. Красивые молодые артистки в касках мотались из кулисы в кулису и грудными голосами требовали улучшить работу бетономешалки. Если бы Шекспиру предложили написать монолог - быть или не быть бригадному подряду... Он бы умер, не родившись. Он бы умер - наш театр жив! Хотя тот критик еще написал, что главная беда нашего театра - мелкотемье. Кто придумал это гадкое слово? Оно напоминает мне плоскостопие. Есть злободневные темы, и есть вечные темы. И вот когда начинают путать одно с другим, тогда театр и превращается в филиал Минтяжмаша... Вместе с тем другой критик этой же весной написал, что по сравнению с кино театр ушел далеко вперед. Можно представить, где у нас было кино... Не надо думать, что оно все было на полке. Да, кое-что там лежало, но теперь уже все снято, и они там даже все друг друга переизбрали, чтобы выяснить - кто первый туда положил? Пока все отказываются.
Удивительная весна! Литераторы вдруг вспомнили, что литература называется художественной. Художники - что живопись и лозунги разные вещи, архитекторы и скульпторы посмотрели на то, что они настроили и наваяли, и не хотят смотреть друг на друга... Вместе с тем настроение светлое, все взволнованы и призывают друг друга идти вперед. Прекрасный призыв, хорошо бы только всем договориться, наконец, - где перед?
Дорогой Аркадий Исаакович! Мы живем в век сравнений. Все сравнивают со всем. Науку - с передним краем, уборку урожая - с битвой, больницу с кузницей здоровья, что очень верно... Спорт же сравнивают с искусством. И вот ваше искусство я бы сравнил с фигурным катанием. И дело не только в вашем неповторимом скольжении на грани риска и в прыжках за грань. Дело в том, что в искусстве, как и в фигурном катании, есть две программы обязательная и произвольная. Одна - для жюри, очков и медалей, вторая - для души и для публики. Совместить это трудно - у большинства фигуристов рано или поздно разъезжаются ноги.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
