Вероятно, далеко не все идеи, выдвинутые тогда, были бы нам по душе. Но надо помнить, что эти люди делали первые шаги в проблеме общего образования. И надо было набить много шишек, чтобы понять, какие опасности существуют на этом пути.
Но мы не имеем права забывать, что революционное правительство видело и понимало значение образования и науки. В самый страшный период Террора, в худшие дни Республики на нее продолжали работать – и по убеждению, а не по принуждению – такие ученые, как Бертолле, Монж, Вандермонд, Фуркруа. Государственное обучение, государственная поддержка науки, при всех связанных с этим издержках, все-таки остаются совершенно необходимыми, и великая заслуга Французской революции в том, что она поставила эти вопросы на порядок дня. Что же до ошибок, то тогда трудно было предвидеть, куда заведет этот путь.
7
В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны.
Талейран
После роспуска Учредительного собрания Талейран вплотную берется за дипломатию, участвует в переговорах с Англией. Но революция идет вперед, и во Франции становится «уж очень горячо». Он чувствует, что всей его ловкости не достанет, чтобы удержаться на гребне революционной волны; после 10 августа он решает, хотя бы на время, перебраться в Англию. Все же он пытается усидеть на двух стульях, и уехать в Англию не эмигрантом, а представителем французского правительства. Для этого он просит у Дантона соответствующие документы: он-де намерен вести в Англии переговоры о создании общей системы мер и весов.
Дантон выдал Талейрану документы. Тарле в своей биографии Талейрана пишет, что Дантон тут проявил некоторую наивность, но «не мог же Дантон заподозрить, что эмигрировать в Англию собирается тот самый человек, который пять дней тому назад за полной подписью писал Англии ноту о полнейшей необходимости низвержения монархии…» Однако Тарле тут упустил из виду (может быть, сознательно), что Дантон в эти страшные дни раздавал паспорта направо и налево, прекрасно понимая, что часто дает их врагам революционной Франции, а иной раз и своим личным врагам, – чтобы спасти им жизнь. Так что Дантон вряд ли задумывался о том, собирается ли Талейран эмигрировать, и уж определенно не беспокоился об этом: хочет пересидеть опасный момент в Англии – пусть пересиживает, а дальше его дело.
Но документы Талейрану в тот момент не помогли. Вскоре революционное правительство все-таки объявило его эмигрантом, а это означало, что путь назад ему закрыт: эмигранты, если их удавалось задержать, подлежали даже не суду, а казни без суда, по простому удостоверению личности.
Но и в Англии Талейран пришелся не ко двору. Если во Франции он был недостаточно революционным, то для Англии – уж чересчур. Эмигранты ненавидели его – епископа-расстригу, епископа-революционера – даже больше, чем истых революционеров. Вскоре он был выслан из Англии. Куда ехать? После некоторых размышлений он решил отправиться в Новый Свет – в новорожденные американские республики.
Уже покидая Англию, Талейран встретился с «американским Дюмурье» – генералом Арнольдом (их встреча коротко описана в мемуарах Талейрана). Генерал Бенедикт Арнольд (1741–1801) сыграл в истории американской Войны за независимость роль, сходную с ролью Дюмурье. Он командовал американскими войсками, одержал над англичанами ряд побед, был в глазах американцев великим человеком, героем… пока не стал в их глазах предателем, перейдя к англичанам. Разница в том, что французы так и не пришли к единому мнению в отношении событий Великой революции, и потому каждый из ее персонажей (к Дюмурье это тоже относится) имеет своих лютых врагов, но, как правило, также и приверженцев, которые если не могут его оправдать, то хотя бы стараются смотреть снисходительно. Американцы же имеют твердую и жесткую позицию в отношении событий Американской революции, которая за все двести с лишним лет американской истории не пересматривалась. В России Колчак мог 70 лет быть злодеем, а потом стать героем; в США иначе: все «наши» – герои, все «ихние» – например, лоялисты, которые оставались верны королю Георгу, – предатели и ничтожества, а Арнольд – наихудший из них. «Я, может быть, единственный американец, – с горечью сказал он Талейрану, – который не может дать вам писем к себе на родину… Я никогда не смогу туда вернуться». Так оно и продолжается все двести с лишним лет.
Прибыв в Америку, Талейран, естественно, направился в столицу, то есть в Филадельфию; город Вашингтон тогда только начинали строить[45]. Само собой разумеется, что его в первую очередь интересовало, как бы заново приобрести состояние, потерянное в огне революции.
«Нужно снова немного разбогатеть, – писал Талейран своему другу и бывшей любовнице, знаменитой Жермене де Сталь в 1794 году, вскоре после прибытия в Филадельфию. – Здесь можно заработать много денег, но это могут лишь люди, которые их уже имеют». А у Талейрана их было мало. Он активно занимался делами, путешествовал по стране, спекулировал земельными участками, но за два проведенных в Америке года особых успехов в плане «как бы разбогатеть» не достиг. Он надеялся, что Жермена примет участие в его предприятиях, но она хоть и не брезговала деловыми операциями (все-таки дочь Неккера), но, в отличие от Талейрана, предпочитала не смешивать их с любовными.
В мемуарах и в письмах Талейран немало пишет о любви к деньгам как основной страсти американцев. «В Америке, – писал он в одном из писем, – я не нашел никого, кто не был бы готов продать свою собаку». В другом месте, описывая свою беседу с неким весьма почтенным американцем, Талейран приводит такое завершение диалога: «Когда тема о качестве земель и цене их была исчерпана, я спросил его, бывал ли он в столице. Он ответил, что не бывал. Я едва решился спросить его, знает ли он генерала Вашингтона. „Я никогда не видел его“, – сказал он мне. – Если б вы отправились в столицу, вы были бы рады увидеть его? – О да, конечно; но я бы особенно хотел, – добавил он оживленно, – видеть Бингама, про которого говорят, что он очень богат».
Талейран, конечно, сам очень любил деньги, но подобное простодушие ему явно претило, и кто-кто, а он умел одной-двумя фразами дать убийственную характеристику.
Но он видит в американцах отнюдь не только простодушную любовь к деньгам. Еще остается несколько лет до начала XIX века, новорожденным Соединенным Штатам еще не исполнилось двадцати лет, а он уже видит колоссальный потенциал Америки… и опасности, с этим связанные.
Вот что он пишет в другом письме:
«На Америку Европа должна всегда смотреть открытыми глазами и не давать никакого предлога для обвинений или репрессий. Америка усиливается с каждым днем. Она превратится в огромную силу, и придет момент, когда перед лицом Европы, сообщение с которой станет более легким в результате новых открытий, она пожелает сказать свое слово и отношении наших дел и наложить на них свою руку. Политическая осторожность потребует тогда от правительств старого континента скрупулезного наблюдения за тем, чтобы не представилось никакого предлога для такого вмешательства. В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны»[46].
Талейран видел далеко, а может быть, слишком далеко. Через полвека, на излете своей карьеры, он будет участвовать в создании государства Бельгия и предложит: коль скоро Бельгия должна стать нейтральной, подобно Швейцарии (на ее «вечный нейтралитет» был полный консенсус великих держав), то лучше, чтобы она была не королевством, а федерацией, на швейцарский манер. Тогда идея не прошла; но сегодня, когда мы глядим на раздираемую фламандско-валлонским конфликтом страну, мы думаем: а может, Талейран был прав?
8
Мы получили это место! На нем можно составить состояние! Колоссальное состояние!!
Первые слова Талейрана, когда он узнал, что назначен министром иностранных дел
В Америке Талейран мало чего добился. Но тем временем во Франции задули другие ветры. Якобинская диктатура пала, Робеспьера сменили термидорианцы, которые, в сущности, были намного более жестокими людьми, чем Робеспьер и его друзья, но которым в тот момент выгодно было отказаться от политики Террора. Это означало, что можно, по крайней мере, попытаться вернуться на родину.
Но для этого необходимо было добиться того, чтобы его имя было вычеркнуто из списка эмигрантов. Как? Решили обратиться к известному драматургу и депутату Мари-Жозефу Шенье, брату великого поэта, гильотинированного во время Террора[47].
Талейран, как обычно, действовал через женщин[48]. Его подруга Жермена де Сталь обратилась к любовнице Шенье, та нажала на своего друга, и в сентябре 1795 года Мари-Жозеф в пламенной речи в Конвенте требовал реабилитации (вычеркивания из списка) Шарля-Мориса Талейрана, «во имя Республики, которой он может еще служить своими талантами и своим трудом; требую во имя вашей ненависти к эмигрантам, жертвой которого он, как и вы, могли бы стать, если бы эти подлецы смогли победить»[49].
