крупным специалистом в области психических расстройств у подростков. У моих родных не было причин сомневаться в нем. Так я оказалась в психиатрическом отделении в возрасте восемнадцати лет и четырех месяцев, в то самое время, когда мне следовало бы собирать свои вещи для отъезда в университет. Это было… – Конни отшвырнула вилку и опять легла на подушку. – Это было все равно что умереть. Я перестала быть частью жизни других людей.
Психиатрическое отделение находилось в Бостоне, а семья девушки жила в Мартаз-Винъярде. Доктор Вебстер посоветовал родственникам не посещать Конни слишком часто, чтобы не подпитывать ее истерию. Если у нее не будет аудитории, заявил он, она скоро сделается прежней.
У этой больницы было две стороны, как у медали. В присутствии родных и друзей пациентов врачи участливо кивали, усердно читали медицинские карты и делали обнадеживающие прогнозы… Медсестры были милы и веселы и ничего не делали впопыхах. Всюду царило спокойствие и чувство общности.
Но когда двери больницы запирались и за персоналом никто не наблюдал, все становилось совсем другим. Ты не хочешь принимать лекарства? Тогда тебя лишали возможности выбирать еду, уединяться в туалете и носить чистую одежду. Ты сердишься, проявляешь характер? Это считалось более серьезным нарушением. Успокоительные инъекции можно было делать относительно безболезненно, но их можно было осуществлять и так, чтобы ты чувствовала, как в тебя всаживают стальную иглу. Ты решила не подчиняться терапии? Тогда тебя раздевали и привязывали к кровати.
– Я училась быстро. Я наблюдала. Ведь больше я ничего не могла делать. Мой мозг мог только вбирать информацию, но не выдавать ее. – Конни вздохнула и вытянула руки над головой. – Мое выздоровление шло не так быстро, как доктор Вебстер обещал моей бабушке, и он, опасаясь, как бы я не выставила его дураком, решил прибегнуть к крайним мерам. Он велел санитару обрить меня наголо. Это был единственный раз, когда я видела, как моя мать вышла из себя. Ей доктор Вебстер сказал, что я украла бритву и сделала это сама.
Матрас на кровати девушки был очень тонким и неудобным, на ее тумбочке не было замка, гардероб не имел дверей, а дверь санузла не запиралась, так что любой мог ее открыть. Разумеется, все это ради безопасности пациентки. Ничего острого. Ничего тяжелого. Ничего, что она могла бы проглотить. Никаких носителей информации, которые могли бы вызвать нежелательную реакцию. Обстановка, выдержанная в пастельных тонах. Протертая пища. Но больше всего Конни мучили мысли о других пациентах, и они же не давали ей умереть. Девушка изучала окружающих, выясняла, что их заводило, а что, наоборот, могло успокоить. Ночь в психиатрическом отделении для подростков никогда не проходила спокойно. Темнота становилась спусковым механизмом.
– Больше всего меня поражало то, что в моем отделении были такие ребята, которых там вообще не должно было быть. Подростки, страдающие от депрессии, которым просто нужна была забота. Нет, тогда я не была психологом, но когда ты наблюдаешь за людьми день за днем, то начинаешь понимать, кто из них сумасшедший, кто злобный, а кто просто чем-то подавлен. Опасность исходила от нескольких по-настоящему опасных подростков, чьи родители смогли избавить их от уголовного преследования, вероятно благодаря щедрым пожертвованиям, которые они, как и моя бабушка, сделали этой больнице. Этих подростков нельзя было вылечить, и они представляли угрозу обществу до конца своих дней.
Однажды ночью Конни проснулась, почувствовав, как прогнулся ее матрас. Один из пациентов проник в ее палату и стоял на ее кровати. Он где-то раздобыл или изготовил нож, который блестел в тусклом свете, проникающем в палату из коридора, и пытался расковырять им потолок.
– Они идут, – сказал парень ей. – Они хотят, чтобы я отдал тебя им. В качестве образца.
Конни попыталась закричать.
Парень опустился на колени и потной ладонью зажал ей рот:
– Не ори. Сюда все равно никто не придет. Кто-то принес ночной смене пирожные, и они все обжираются ими в комнате для персонала. Мои друзья вон там, – он указал на потолок, – видели тебя. Они выбрали тебя. Они считают, что у тебя приятный вкус.
Парень убрал руку и принялся лизать ее лицо и совать свой язык Конни в рот. Она пыталась отпихнуть парня, но он был сильнее – намного сильнее, – и он это знал.
– Мм… они правы. У тебя в самом деле приятный вкус, – пропыхтел он. – Откушу-ка и я кусочек, пока они не пришли. Тебя хватит на всех.
Не успела Конни понять, серьезна ли эта угроза, как парень вцепился зубами в мочку ее уха. Она снова принялась вопить во все горло. Ее подушка окрасилась кровью, парень откусил мочку, сел и начал жевать. Три или четыре минуты спустя медсестры достаточно рассердились из-за громких криков Конни, чтобы решить посмотреть, что происходит, и открыли дверь ее палаты, неся в лотке шприц и готовясь всадить его строптивой пациентке в бедро. Конни ощутила еще больший ужас, когда медсестры, оказавшись в дверях, попятились и стали звать санитаров, пока чудовище, сидящее на ней верхом, не торопясь, жевало ее мочку, желая в полной мере насладиться ее вкусом, прежде чем проглотить.
Парень наклонился, чтобы откусить мочку второго уха, и его наконец стащили с Конни. Падая, он разбил голову о батарею, так что на стену над кроватью девушки брызнула и кровь этого урода. Конни сидела, дрожа, пока медсестры боролись с этим сумасшедшим и вводили ему лекарство, от которого он отключился.
До этого нападения Конни уже несколько недель слышала, как этот парень что-то шепчет, обращаясь к неким странным существам, якобы обитающим над ее потолком. И облизывает губы, проходя мимо нее по коридору. Иногда он стоял в углах комнат, уставясь в стену, бормоча что-то и затем ожидая ответа. Конни была полна решимости научиться давать отпор.
– А что с вами было потом? – спросил Барда.
Конни встряхнула головой, избавляясь от воспоминаний, бодро улыбнулась и убрала волосы со своего левого уха. Барда подошел к кровати, осторожно сел на край, отвел волосы Конни еще дальше и дотронулся до того, что осталось от мочки, проведя пальцем по шершавой рубцовой ткани.
– Это помогает, – заметила Конни. – Каждое зеркало напоминает мне, почему я занимаюсь именно этой работой.
– Неужели в больнице не отделяли мужчин от женщин? – В голосе Барды слышался ужас.
– Дверь между мужским и женским отделениями должна была запираться на ночь, но для персонала это был кратчайший путь наружу, так что они часто не запирали ее. О безопасности никто не думал. Нападения случались нередко, но никто не докладывал
