– Должен спросить тебя кое о чем как мужчина мужчину, – сказал он, перейдя вдруг на тон более высокопарный, чем обычно. – Твой ответ может повлиять на мое решение: стоит мне рекомендовать председателю приемной комиссии в Кембридже отказать тебе в стипендии, к величайшему прискорбию для всех нас в Бичкрофте, или не стоит. Тем не менее моя первостепенная обязанность – сохранять репутацию школы.
Себастьян сжал кулаки, стараясь оставаться спокойным. Быть временно отчисленным – одно, а вот потерять место в Кембридже – катастрофа. Он стоял и ждал, что скажет дальше директор.
– Подумай, прежде чем ответить на мой следующий вопрос, Клифтон, потому что это может определить твое будущее. Причастен ли Кауфман или Мартинес к твоим… – Директор замялся, подбирая правильное слово, и наконец закончил: – Неблагоразумным поступкам?
Себастьян с трудом сдержал улыбку. При виде того, как Виктор Кауфман бормочет «трусики», не говоря уже о его попытке снять упомянутый предмет одежды с Руби, покатился бы со смеху даже пятиклашка.
– Могу заверить вас, господин директор, – ответил Себастьян, – что Виктор, насколько мне известно, никогда не курил сигарет и не пробовал пива. Что же касается женщин, то он страшно смущается, даже когда ему приходится раздеваться перед старшей медсестрой.
Директор улыбнулся. Клифтон определенно дал ответ, который он хотел услышать, к тому же имевший дополнительное преимущество: это было правдой.
– А Мартинес?
Себастьяну пришлось лихорадочно соображать, как спасти своего лучшего друга. Он и Бруно были неразлучны с тех пор, как Себастьян пришел ему на помощь во время битвы подушками в общей спальне в первом классе. Единственным преступлением новенького мальчика было то, что он «Джонни-иностранец» и, что еще хуже, из страны, где не играли в крикет. Сам Себастьян крикет терпеть не мог, и это сделало их союз еще крепче. Себастьян знал, что Бруно иногда позволял себе сигаретку, но только сдав экзамены. Также он знал, что Бруно не откажется от того, что ему предложит Руби. В чем он не был уверен, это как много директору уже известно. Вдобавок Бруно также предложили место в Кембридже в сентябре, и хотя он видел отца своего друга лишь пару раз, но не хотел бы в одиночку нести ответственность за то, что его сын не попадет в Кембридж.
– Так что Мартинес? – повторил директор с нажимом.
– Бруно, я уверен, вы уже знаете, сэр, набожный католик и несколько раз говорил мне, что первой женщиной, с которой он переспит, будет его жена. – По большей части это было правдой, даже если Бруно в последнее время не заявлял это во всеуслышание.
Директор задумчиво кивнул, и Себастьян на мгновение подумал, что опасность миновала, но тут доктор Бэнкс-Уильямс добавил:
– А как насчет курения и выпивки?
– Да, он как-то однажды попробовал сигарету… на каникулах, – признался Себастьян. – Но ему стало от нее худо и, насколько мне известно, с тех пор он не баловался.
«Если не считать вчерашнего вечера», – подмывало его добавить. Директора это, похоже, не слишком убедило.
– И я правда видел, как он выпил бокал шампанского один-единственный раз, но уже только после того, как ему предложили место в Кембридже. И в тот раз он был вместе со своим отцом.
Однако Себастьян не признался, что после того, как мистер Мартинес отвез их на своем красном «роллс-ройсе» обратно в школу, они не закончили веселиться и после отбоя. Но Себастьян прочел слишком много детективов отца, чтобы не знать: виновные зачастую выдают себя многословием.
– Я признателен тебе, Клифтон, за искренность. Понимаю, непросто, когда тебя так расспрашивают о друге. Фискалов не любят.
За этим последовала еще одна долгая пауза, но Себастьян не стал прерывать ее.
– Считаю, мне нет нужды беспокоить Кауфмана, – наконец заговорил директор. – Однако я должен переговорить с Мартинесом – из желания просто убедиться, что он не нарушает школьных правил во время последних нескольких дней в Бичкрофте.
Себастьян улыбнулся; по переносице его побежала струйка пота.
– Тем не менее я написал твоему отцу письмо, в котором объяснил, почему ты вернешься домой на несколько дней раньше. Но благодаря твоей искренности и очевидному раскаянию я не буду ставить в известность приемную комиссию в Кембридже о твоем временном отчислении.
– Очень благодарен вам, сэр, – сказал Себастьян с нескрываемым облегчением.
– А сейчас ты вернешься к себе, соберешь вещи и приготовишься к немедленному отъезду. Старший воспитатель предупрежден и поможет.
– Спасибо, сэр, – поблагодарил Себастьян, низко опустив голову, боясь, что директор увидит ухмылку на его лице.
– Не пытайся встретиться с Кауфманом или Мартинесом, пока не покинешь пределы школы. И еще одно, Клифтон. Правила школьного распорядка по-прежнему обязательны к исполнению для тебя до истечения последнего дня четверти. Если нарушишь хоть одно из них, я без колебаний пересмотрю свою позицию в отношении твоего места в Кембридже. Это понятно?
– Конечно.
– Будем надеяться, что сделаешь правильные выводы, Клифтон, которые в будущем принесут тебе пользу.
– Будем надеяться.
Директор поднялся из-за стола и протянул ему письмо:
– Пожалуйста, передай это своему отцу сразу же по прибытии домой.
– Обязательно передам. – Себастьян убрал конверт во внутренний карман пиджака.
Директор протянул ему руку, и Себастьян пожал ее, но без особого энтузиазма.
– Удачи тебе, Клифтон, – неубедительно пожелал директор.
– Спасибо, сэр, – ответил Себастьян, вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
Директор вновь опустился на стул, полностью удовлетворенный тем, как прошла встреча. Его успокоило, хотя и не удивило, что Кауфман не участвовал в таком неприятном инциденте, особенно если помнить, что его отец Сол Кауфман – член правления школы, а также директор «Банка Кауфмана», одного из самых уважаемых финансовых учреждений в лондонском Сити.
И уж конечно, ему совсем не хотелось ссориться с отцом Мартинеса, который недавно намекнул, что пожертвует школьной библиотеке десять тысяч фунтов, если его сыну предложат место в Кембридже. Вместе с тем он понятия не имел, как дон Педро Мартинес сколотил свое состояние, но плата за обучение либо дополнительные расходы оплачивались всегда в срок.
Клифтон, с другой стороны, сделался проблемой с того самого момента, когда в первый раз прошел в ворота школы. Директор пытался относиться к мальчику с пониманием и чуткостью, помня о том, что пришлось претерпеть его матери и отцу, но ведь есть предел и терпению школы. По правде говоря, не претендуй Клифтон на кембриджскую стипендию, доктор Бэнкс-Уильямс давно бы его отчислил без особых колебаний. Сейчас он радовался, что наконец распрощался с Себастьяном, и лишь молил, чтобы тот не вступил в клуб бывших однокашников «Олд бойз».
– «Олд бойз», – проговорил он вслух, припоминая.
Сегодня вечером на ежегодном ужине в Лондоне он должен выступить у них с докладом об окончании четверти – своим последним докладом после пятнадцати лет работы директором школы. Его не особо заботил Уэлшман, выбранный ему на смену: эдакий свой парень, который не завязывал галстук-бабочку и, наверное, отпустил бы Клифтона без предупреждения.
Секретарь распечатала речь и оставила ему просмотреть на случай, если захочет в последний момент что-либо изменить. Он намеревался перечитать ее еще раз, но, пообщавшись с Клифтоном, понял, что не сможет. Любые изменения в последнюю минуту будут внесены от руки в поезде по пути в Лондон.
Директор взглянул на часы, убрал листы с речью в портфель и отправился наверх, в свои апартаменты. К счастью, жена уже упаковала его смокинг и брюки, галстук, носки на смену и несессер с туалетными принадлежностями. Жена отвезла его на вокзал, и они прибыли лишь за несколько минут до отправления экспресса на Паддингтон. Директор приобрел билет туда и обратно в первый класс и поспешил через пешеходный мост к дальнему перрону – к нему только что подошел поезд, и вот-вот начнется высадка пассажиров. Он ступил на платформу и вновь взглянул на свои часы: еще пять минут в запасе. Он кивнул кондуктору, менявшему красный флажок на зеленый.
