Читаем без скачивания Богач, бедняк... Том 2 - Ирвин Шоу

Из машинного отделения внизу до него доносилось ровное гудение. Там Пинки Кимболл и Дуайер возились с насосом. Завтра – их первый чартерный рейс, а во время пробного запуска слегка перегрелся двигатель. Пинки, механик, работающий на самом большом в бухте судне, – «Вега», сам предложил прийти и посмотреть, что с двигателем. Дуайер и Том сами устраняли небольшие поломки, но когда случалось что-то серьезное, им приходилось обращаться за помощью. Том подружился с Кимболлом зимой. Он уже несколько раз помогал им в подготовке «Клотильды» для летнего сезона. В Порто-Санто-Стефано они переименовали «Пенелопу» в «Клотильду», но Томас так и не объяснил, почему он это сделал. Про себя он думал, что яхту обычно называют женским именем. Почему бы в таком случае ей не быть «Клотильдой»? Но только не Тереза, упаси бог!

Он был очень доволен своей «Клотильдой», хотя, конечно, признавал, что она – не самая лучшая яхта в Средиземноморье. Он понимал, что ее надстройка немного тяжеловата, слишком большая поверхность обдувается ветром, а самая большая ее скорость – двенадцать узлов, крейсерская – десять, а довольно большой крен при шторме вызывал тревогу. Но все, что могли сделать эти два упорных человека, работая не покладая рук месяц за месяцем, они сделали. И яхта стала уютной, надежной, безопасной для любых морских переходов. Они превратили в совершенно иное старый облупившийся каркас, который приобрели два с половиной года назад в Порто-Санто-Стефано. Они уже успешно отплавали два сезона, и хотя особенно не разбогатели, но у обоих на счету в банке лежали кое-какие деньги на черный день. Предстоящий сезон, судя по всему, должен стать удачнее двух предыдущих, и Томас с затаенным удовольствием надраивал бронзовую катушку, глядя, как на ее поверхности отражается солнце.

Прежде, когда он еще не связал свою жизнь с морем, он и не предполагал, что такая простая, бездумная работа, как полировка куска металла, может доставлять ему удовольствие.

На своем судне ему все нравилось. Он любил не спеша расхаживать по палубе, взад-вперед, от кормы до носа, касаться руками ее перил, смотреть на аккуратно скрученные кругами канаты, лежащие на проконопаченной, выскобленной палубе из тиковых досок, любоваться отполированными до блеска медными рукоятками старинного рулевого колеса в рубке, старательно разложенными по своим ячейкам морскими картами и сигнальными флажками в гнездах. Он, который не вымыл ни одной тарелки в своей жизни, часами до блеска выскабливал сковородки на камбузе, мыл, не оставляя ни пятнышка, холодильник, чтобы в нем была безукоризненная чистота, надраивал плиту. Когда на борту были пассажиры, то они с Дуайером и с нанятым коком ходили в желтовато-коричневых шортах, безукоризненных белых хлопчатобумажных рубашках с открытым воротником, с оттиснутой на них надписью голубыми большими буквами «Клотильда».

По вечерам или в холодную погоду команда надевала одинаковые тяжелые темно-синие морские свитера.

Томас научился отлично смешивать всевозможные коктейли, подавая их охлажденными в чуть запотевших красивых стаканах, а компания пассажиров, сплошь американцы, клялась, что они выбрали его яхту только из-за того, что он так ловко умел делать «Кровавую Мэри». На такой яхте, в развлекательных рейсах из одной страны в другую, можно было легко спиться, учитывая ящики беспошлинного спиртного на борту, бутылку виски можно было купить всего за полтора доллара. Но Томас пил мало, за исключением умеренных доз анисового ликера и время от времени бутылочки пива. Когда на борт поднимались пассажиры, он надевал капитанскую фуражку с высокой тульей, с кокардой, на которой были изображены позолоченный якорек и морские цепи. В таком виде, конечно, больше морской экзотики. Он выучил несколько фраз по-французски, по-итальянски и по-испански, и такого словарного запаса ему вполне хватало для объяснений при прохождении портовых формальностей с администрацией бухты и для покупок в магазинах, но его явно недоставало, когда возникали споры. Дуайер гораздо быстрее усваивал языки и мог запросто болтать с кем угодно.

Томас послал Гретхен фотографию «Клотильды», взлетающей на волну. И сестра написала ему, что фотография стоит на каминной доске в гостиной. «Когда-нибудь, – писала она, – я приеду, чтобы покататься на твоей яхте». Она писала, что очень занята, выполняет кое-какую работу на киностудии. Она держала свое слово и ничего не сообщала Рудольфу ни о местонахождении Томаса, ни о том, чем Томас занимается.

Гретхен стала для него единственным связующим звеном с Америкой, и когда он особенно остро чувствовал одиночество или тосковал по сыну, то писал только ей. Он попросил Дуайера написать своей девушке в Бостон, если Дуайер еще не отказался от своего намерения жениться на ней. Пусть, когда она приедет в Нью-Йорк, зайдет в гостиницу «Эгейская», поговорит с Пэппи и спросит у него о сыне. Но она пока не ответила на письмо.

Он обязательно, несмотря ни на что, скоро, может через год или два, поедет в Нью-Йорк и разыщет своего сына.

После смерти Фальконетти он ни разу больше не дрался. Фальконетти все еще ему снился. Томас, конечно, не был человеком сентиментальным, но все же ему было жаль Фальконетти, жаль, что тот утонул, и время было бессильно – ничто не могло переубедить его или заставить поверить, что этот человек бросился за борт не по его вине.

Покончив с катушкой, он выпрямился. Как приятно ощущать босыми ступнями теплую палубу. Он пошел на корму, ведя рукой по недавно покрытому лаком под красное дерево поручню борта. Гул внизу прекратился. Из люка на палубу поднялся Кимболл со своей огненно-рыжей шевелюрой. Чтобы добраться до двигателя, нужно было прежде убрать дощатые секции пола в салоне. За Кимболлом появился и Дуайер. Оба – в замасленных зеленых комбинезонах. В ограниченном пространстве машинного отделения было тесно, о чистоте там и речи быть не могло. Кимболл, вытерев руки ветошью, выбросил маслянистый комок в море.

– Ну, кажется, все, капитан. Давай опробуем – как она на ходу!

Томас вошел в рулевую рубку и запустил двигатели. Пинки, отвязав канат на пристани, поднялся на яхту, чтобы поднять якорь. Дуайер крутил одной рукой лебедку, одновременно второй смывая струей из шланга налипший на якорную цепь мусор и водоросли. Только после этого ее можно было сложить в колоду. Они выбрали несколько метров цепи, чтобы обеспечить устойчивость яхты, а когда «Клотильда» оказалась чуть не посреди гавани, Пинки дал знак, что они на свободной воде, и Дуайер, орудуя багром, помог ему вытащить на борт якорь.

Теперь Томас уверенно стоял за штурвалом яхты, и только когда они входили в бухту, где было тесно от множества судов и к тому же дул сильный ветер, он, чтобы зря не рисковать, передал управление Дуайеру. Сейчас он развернул яхту к выходу из гавани, не увеличивая скорость до предела. Взяв курс на Антибский мыс, миновал рыбаков с удочками в руках, сидевших на краю дамбы, и ограничительный буй. За ним он сразу увеличил скорость, оставляя за спиной возвышающуюся над морем крепость «Vieux Carrе». Он внимательно следил за приборами и с облегчением отметил, что один из двигателей больше не перегревается. Молодец, старина Пинки! За эту зиму он сэкономил им, по крайней мере, тысячу долларов. Судно, на котором он плавал, – «Вега», было новеньким и настолько отлаженным, что после возвращения на стоянку в бухту ему не требовалось никакого ремонта. Пинки там явно скучал без работы и поэтому всегда с удовольствием хлопотал в тесном, жарком машинном отделении «Клотильды».

У Кимболла, этого жилистого англичанина, никогда не загорало его веснушчатое лицо, только постоянно краснело от летней жары. У него была проблема с выпивкой, он и сам признавал свое пристрастие. Стоило ему выпить, как он становился драчливым, начинал приставать ко всем посетителям в баре. Он постоянно ссорился с владельцами судов и редко оставался на одной яхте больше года, но умел хорошо работать и ему ничего не стоило быстро найти себе новое место. Он работал только на очень больших яхтах, чтобы не тратить зря свое искусство по мелочам. Он вырос в Плимуте и всю жизнь был связан с морем. Пинки был просто поражен тем, что такой человек, как Томас, сумел сделаться настоящим судовладельцем и стать хозяином такой яхты, как «Клотильда», и поэтому старался из дружбы с ним выжать максимум для себя.

– Эти янки, – говорил он, покачивая головой, – чертовски способные люди, черт их подери, недаром они захватили весь мир.

Они сразу подружились с Томасом, всегда приветствовали друг друга при встрече на пристани, угощали друг друга выпивкой в маленьком баре у самого входа в бухту. Кимболл без труда догадался, что Томас бывший боксер, и Томас рассказал ему о некоторых своих матчах, как ему порой приходилось туго, о своей победе в Лондоне, о своих двух плаваниях и даже о своей последней драке с Куэйлсом в отеле Лас-Вегаса, и это особенно пришлось по душе воинственному Кимболлу. Он, правда, ничего не рассказал ему о Фальконетти, и Дуайер знал, что ему тоже лучше об этом не распространяться.