Очень скоро жена лейтенанта стала своим человеком на заставе. Она вставала рано утром и, накинув платье, в туфлях на босу ногу выбегала на крыльцо. Она приветливо улыбалась часовому, шутила с повозочным, привозившим воду из ключа. Потом брала лопату и шла в огород, где выращивались овощи для заставы. Здесь Леля обычно работала до полудня. А иногда она помогала повару чистить картошку или же принималась вместе с прачкой Мариной, жизнерадостной краснощекой девушкой, за стирку солдатского белья. Ни одна стенная газета не выходила без ее участия.
Леля научилась неплохо ездить верхом. Она надевала высокие сапоги, седлала Кобчика и отправлялась в комендатуру за почтой. Путь лежал через луга, на которых росли одуванчики и желтая «куриная слепота». Было удивительно хорошо находиться одной в поле, вдыхать теплый ароматный воздух, прислушиваться к стрекотанию кузнечиков, И даже странным казалось, что вот этот мирный луг и сверкающая река — граница, рубеж страны, и что в любую минуту тут может проскользнуть нарушитель: то ли перебежчик, то ли контрабандист, то ли агент иностранкой разведки, хитрый и ловкий, вооруженный маузерами и кинжалом, с ампулами гремучей ртути и яда в потайном кармане.
Домой Леля возвращалась утомленная, но счастливая. Иногда навстречу ей попадались наряды, направляющиеся на участок. Заметив издали зеленые фуражки, Леля пришпоривала Кобчика и, улыбаясь, проносилась мимо бойцов, обдавая их горячей пылью.
Леля уже не считала, что на заставе, как на даче. Застава все время жила напряженной боевой жизнью, и даже когда на границе ничего не случалось, все равно каждую минуту надо быть начеку. Нередко Гусев поднимался по тревоге и уходил на границу, в лес. Он не знал, что Леля в эти часы тоже не спит. Она лежала в постели с открытыми глазами, с тревогой прислушиваясь к шуму сосны за окном.
Проходила ночь, и на рассвете Гусев возвращался домой невредимый. Его гимнастерка, сапоги, фуражка были мокрые от росы. И Леля забывала о своих ночных страхах. Она даже мужу никогда не говорила о них — боялась, что он станет над ней смеяться, назовет трусихой. А ей не хотелось, чтобы ее, жену пограничника, считали трусихой.
Но с некоторых пор Леле пришлось прекратить свои поездки на Кобчике. Она все реже стала появляться среди бойцов и по вечерам, склонившись над столом, усердно кроила детские распашонки и шила крошечные чепчики.
Леля готовилась стать матерью.
Сейчас супруги беседовали об этом.
— Если у нас будет девочка, — сказал Гусев, — мы назовем ее, как и тебя, Олей.
— Если мальчик, то твоим именем? — засмеялась Леля. — А знаешь, что скажут по этому поводу люди? Что у родителей не хватило фантазии.
— Или что они очень любят друг друга, — улыбнулся Гусев.
Их беседу прервал телефонный звонок.
— Слушаю! — произнес Гусев, сняв трубку. — Что? — вдруг воскликнул он громко, выслушав сообщение дежурного по заставе. — Когда же это случилось? Понятно! Пусть седлают Кобчика. Немедленно. — Он повесил трубку.
— Что там еще произошло? — спросила Леля.
— Час от часу не легче, — ответил Гусев. — Только ты не расстраивайся, Лелишна. Тебе нельзя расстраиваться. Дело в том, что Эльфриду Лоди нашли без сознания на старой мельнице. Покушение. Эльфрида отправлена в больницу. Я еду туда. Мне крайне важно повидать ее лично.
15
Кобчик, тот самый Кобчик, на котором совершала свои поездки Леля, нес теперь лейтенанта Гусева. Кобчик был хороший, резвый конь. Словно понимая важность момента, он несся по ночной дороге рысью. Его не приходилось даже пришпоривать.
Гусев торопился. Ему очень важно было повидаться с Эльфридой. Кто знает, может быть, ее состояние таково, что встречу с ней не следовало бы откладывать.
Эх, Эльфрида, Эльфрида, задала ты новую загадку пограничникам!
Больница находилась в поселке, километрах в двадцати от заставы. Гусев подумал, что, когда придется везти сюда жену, надо будет сделать это заранее.
Копыта коня дробно стучали по земле. Временами прямо с дороги вспархивали птицы. Кобчик пугался, шарахался в сторону, и тогда Гусев осторожно гладил его ладонью по шее:
— Спокойнее, Кобчик, спокойнее! Не бойся!
Светящиеся стрелки часов на руке начальника заставы замерли где-то между цифрами два и три, когда вдали показались силуэты строений. Кобчик тихо заржал.
Гусев осадил коня у самых ворот больницы. За высокой каменной оградой тревожно шептались деревья.
Не найдя звонка, Гусев забарабанил прямо кулаком по калитке.
— Кто там? — послышался голос сторожа.
— Начальник пограничной заставы лейтенант Гусев. Откройте!
Калитка отворилась.
Гусев увидел старика в белом халате, с фонарем в руке.
— Скажи-ка, отец, сюда доставили пострадавшую девушку? — спросил он.
— Это ту, на которую бандит напал? Сюда, сюда... Входи, сынок. Пойдем, проведу.
— А ты откуда знаешь, что нападение бандит совершил? — поинтересовался Гусев, идя вместе со сторожем по темной аллее больничного сада.
— А кто ж, как не бандит, человека по голове бить станет? Сам Петр Григорьевич операцию делал. Теперь девушка эта выживет, наверное. А была на волосок от смерти. Вот и наш приемный покой! Там все и собрались.
Окна приемного покоя были ярко освещены. Гусев с такой поспешностью рванул на себя стеклянную дверь, что она жалобно зазвенела.
— Здравствуйте, товарищи! — произнес он, появляясь на пороге и обращаясь к находившимся в помещении людям. Здесь были врачи, медсестры, сотрудники милиции, следователь из районной прокуратуры. — Петр Григорьевич, здравия желаю!
— А, и вы к нам пожаловали, товарищ лейтенант! — откликнулся главный врач. — Вас тоже, наверное, интересует Эльфрида Лоди?
— Совершенно верно.
— Девушке было нанесено ранение в голову каким-то тяжелым предметом. Состояние ее было довольно угрожающим. Сотрясение мозга, трещины черепа. Но мы приняли меры. Сделали все, что в наших силах. Сейчас непосредственная опасность миновала. Пострадавшую удалось даже допросить.
— Как все это произошло? — обратился Гусев к следователю.
— Сама Эльфрида плохо помнит. Она шла в деревню на танцы, когда на нее напали сзади. Это случилось возле старой мельницы. Вам, конечно, известно это место?
— Да, известно, — подтвердил Гусев.
— Каким образом Эльфрида очутилась на мельнице?
— Видимо, когда девушка потеряла сознание, упала, преступник, думая, что она мертва, втащил ее туда.
— Какова, по-вашему, цель нападения?
— Грабеж исключается. Все вещи Эльфриды Лоди остались целы. Да и какие могут быть у девушки, шедшей на танцы, вещи? Попытка изнасилования? Нет, и эта версия отпадает. Платье, белье пострадавшей — в полном порядке. Никаких следов насилия на теле нет.
— Кто первый обнаружил потерпевшую на мельнице?
— Тракторист Андрей Кожухов.
— Вы его допрашивали?
— Да. Он сообщил, что шел мимо мельницы, услышал стоны и, зайдя в нее, обнаружил на полу Эльфриду Лоди. Голова ее была разбита, лицо залито кровью.
— Как очутился Кожухов в столь позднее время около мельницы? Чем он это объясняет? Кстати, вы его отпустили?
— Нет, он задержан. Объяснений, почему оказался возле мельницы, не дал. Вы с ним будете разговаривать?
— Обязательно. Но сперва я хотел бы повидать Эльфриду Лоди. К ней можно?
— Она очень слаба, но вам, товарищ лейтенант, я разрешу навестить ее, — сказал главный врач. — Сестра, дайте начальнику заставы халат. Пойдемте!
Он привел Гусева в палату. Эльфрида неподвижно лежала на койке. Голова ее была забинтована. Гусев знал Эльфриду такой, какой она была всегда, — веселой, оживленной, и ему стало не по себе оттого, что сейчас он видел ее беспомощной, страдающей. Наверное, ей было больно, очень больно.
— Она в сознании? — спросил он, глядя на Эльфриду.
— Да. Только ей нельзя много разговаривать, делать резких движений. Ну, и не волноваться, понятно.
Гусев подошел вплотную к койке. Ему показалось, что шпоры его звенят слишком громко.
— Эльфрида, — произнес он. — Вы слышите меня, Эльфрида?
Она открыла глаза. Увидела Гусева, и руки ее, лежавшие поверх одеяла, слегка вздрогнули.
— Эльфрида, всего один вопрос. Вы в состоянии мне ответить? Это был Виктор? Ваш двоюродный брат Виктор Лоди?
Она отрицательно покачала головой: нет, не Виктор!
— Тогда кто же? Неужели Андрейка? Или кто-нибудь из других парней?
Эльфрида не ответила. Она закрыла глаза. Ей опять стало плохо. Она снова потеряла сознание. Наверное, от волнения. Ведь ей нельзя было волноваться. Гусев поспешил выйти из палаты.
— Да, это был не Виктор Лоди, — произнес он вслух, и в тоне его голоса чувствовалось убеждение. — На этот раз Эльфрида не солгала.
