Читаем без скачивания Оттепель - Роман Смирнов

входа и перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно. У него была винтовка Мосина с оптическим прицелом ПУ, и винтовка стояла у стены, прикладом на земле, и в полутьме блиндажа прицел поблёскивал тускло, когда свет от лампы попадал на его линзу. Касатонов был худой, тихий, лет тридцати, с аккуратными движениями, и руки его, перебиравшие патроны, двигались с той же точностью, с какой, наверное, двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Сёмин лежал и слушал. Блиндаж был полный — все шестеро на месте, — и к этому нужно было привыкнуть: к чужому дыханию, к запаху чужих портянок, к тому, что кто-то храпит, а кто-то ворочается. В Хаммельбурге в бараке было двести человек, и там он привык. Здесь привыкнет быстрее.

За рекой, на западном берегу, тоже горели лампы в блиндажах. Иногда, если ветер дул с запада, доносился запах табака — другого, не махорочного, сладковатого. Немецкий табак. Восемьдесят метров воды, и по ту сторону — люди, которые тоже лежат на нарах и тоже ждут.

Сёмин закрыл глаза. Лопатин ещё рассказывал что-то Васькину, тише, и голос его был ровный, негромкий, с интонацией человека, объясняющего мальчику, как устроен мир. Васькин слушал. Касатонов перестал перебирать патроны и тоже, кажется, слушал, хотя всё это знал давно. Просто голос — ровный, спокойный, уверенный, — сам по себе был нужен, как нужна печка зимой, даже когда не холодно.

Лопатин замолчал. Васькин повернулся на бок. Лампа чадила — фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

Глава 20

Конев

Двадцать пятого июня, в четыре часа утра, когда солнце ещё не встало, но небо на востоке уже посерело и птицы в лесу начали ту первую неуверенную перекличку, которая предшествует рассвету, Конев стоял на краю оврага в трёх километрах от берега Двины и ждал двух человек.

Овраг был глубокий, метров двенадцать, с осыпающимися песчаными стенками и с ручьём на дне, заросшим ольхой. На дне оврага, невидимая сверху и с воздуха, стояла палатка — штабная, с двумя столами, с лампами, с картой, приколотой к фанерному щиту. Палатку поставили вчера вечером, и к утру она была готова: конвойные обошли овраг, проверили подходы, протянули полевой телефон, организовали посты. Конев приехал в три ночи на «виллисе», который оставил в километре от оврага, в капонире под маскировочной сетью, и прошёл последний километр пешком, по тропе, которую сапёры разметили колышками. Тропа шла через ельник, и в ельнике было темно, и Конев шёл не торопясь, потому что торопиться ему было некуда: те двое, которых он ждал, приедут к четырём тридцати, и до четырёх тридцати оставалось полчаса, и эти полчаса были его.

Конев Иван Степанович, сорок четыре года, генерал-полковник, командующий Калининским фронтом с октября сорок первого. Невысокий, сухой, с резким лицом, с глазами, которые смотрели на собеседника так, как смотрит человек, привыкший отдавать приказы людям, которые не всегда хотят их выполнять, и добиваться выполнения не повышением голоса, а тем, что голос его, даже тихий, имел в себе ту твёрдость, которую подчинённые чувствовали физически, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате — не видишь, но знаешь, что есть. Конев не был любим подчинёнными. Он был уважаем, что в армии важнее, и уважение это стояло на том, что Конев за восемь месяцев командования фронтом ни разу не отдал приказа, который не мог быть выполнен, и ни разу не простил невыполнения того, который мог. Между этими двумя «ни разу» умещалась вся его репутация.

В четыре двадцать пять по тропе из ельника вышли двое. Генерал-майор Галицкий шёл первым, дышал тяжело — одышка не отпускала его второй год, — и, увидев Конева у края оврага, одёрнул гимнастёрку, вытер пот со лба ладонью. За ним, на два шага позади, полковник Берёзов — худой, с руками за спиной, и Конев, глядя на него, привычно отметил: этот человек прячет что-то за спиной и когда-нибудь достанет.

— Товарищи. За мной.

Конев пошёл вниз по склону оврага, цепляясь за корни. Галицкий спустился следом, тяжело, упираясь каблуками в песок. Берёзов — легко, не держась. В палатке горели две лампы, и карта на фанерном щите была освещена ровно, без теней, и на карте был участок Двины от Полоцка до Витебска, масштаб 1:50 000, с нанесёнными синими и красными отметками, и с одним участком, обведённым зелёным карандашом, южнее Полоцка, в том месте, где река делала петлю и левый берег понижался, переходя в заболоченную пойму шириной около двух километров.

— Садитесь, — сказал Конев. — Разговор на час. Потом поедем смотреть.

Галицкий и Берёзов сели на складные стулья. Конев остался стоять у карты.

— Вы оба получили задачу в мае. Галицкий — лобовой вариант, участок у Бешенковичей. Берёзов — нестандартный, участок у Уллы. Галицкий доложил план двенадцатого июня, я его принял с замечаниями, замечания устранены. Сейчас — Берёзов. Полковник, докладывайте.

Берёзов встал. Подошёл к карте. Достал из планшета указку — деревянную, самодельную, выструганную из орешника.

— Товарищ командующий. Участок Улла, южнее Полоцка, километр шестьсот тридцать два — километр шестьсот тридцать девять по карте. Ширина реки на этом участке — сто десять метров. Глубина — от полутора до трёх. Течение умеренное, ноль шесть метра в секунду. Западный берег — обрывистый, высота четыре-шесть метров, укреплён. Восточный берег — заболоченная пойма, ширина от берега до твёрдого грунта — тысяча семьсот метров.

Он провёл указкой по зелёному овалу на карте.

— Немцы считают этот участок непроходимым. Основание: пойма. Тысяча семьсот метров болота не позволяют развернуть артиллерию для прямой наводки, не позволяют подвести технику, не позволяют организовать исходные позиции для пехоты. Ближайший немецкий опорный пункт — в четырёхстах метрах южнее, на высоте сто двенадцать. Второй — в шестистах метрах севернее, у разрушенного моста. Между ними — шестьсот метров необороняемого берега. Пулемётный обстрел с обоих опорных пунктов — фланкирующий, но не перекрёстный: мёртвая зона в центре, примерно двести метров фронта. Минирование западного берега на этом участке — предположительно отсутствует, потому что немцы мины ставят там, где ждут, а здесь не ждут. Проволочных заграждений — одна линия, не усиленная. Гарнизон ближайшего опорного пункта — до взвода пехоты.

Берёзов говорил ровно, без пауз, без подглядывания в записи. Конев слушал, скрестив руки на груди. Галицкий смотрел на карту.

— Проблема — пойма, — продолжил Берёзов. — Тысяча семьсот метров. Решение: гать.

Он достал