Дальше, на повороте, помню, стоял дом, чрезвычайно отличавшийся от всех магаданских построек. Это был двухэтажный, из старинного темно-красного кирпича особнячок середины XIX века, словно чудом перенесенный сюда из глубинной, уже старинной России.
Водили нас и на одну из сопок за дровами. Мы должны были руками (без помощи топора) ломать лозы колымского кедрового стланика и небольшие колымские лиственницы. Мы довершали преступление, начатое еще в начале 30-х годов, – уничтожали остатки леса на окружавших Магадан сопках.
В Магадане изменились некоторые правила конвоирования заключенных. При этапах мне уже, кроме редких случаев, не надевали наручников – куда бежать? Бежать было некуда.
С высокого склона сопки как на ладони был виден весь город Магадан – «столица колымского края». И оказывалось, что в центре его порядочно больших, трех– и четырехэтажных кирпичных домов. Это были учреждения и жилые дома Дальстроя. И они продолжали возводиться.
На пересылке была постоянная бригада, которая строила в центре Магадана пятидесятивосьмиквартирный жилой дом, предназначавшийся для высших чинов руководства специального Берегового лагеря. Лагерь спецконтингента – так еще назывались подобные лагеря. Мне иногда во сне слышится:
– 58-квартирный! На выход!…
И я просыпаюсь в холодном поту.
Если эти заметки прочитает человек, бывший на центральной пересылке Берлага в конце августа – начале сентября 1951 года, он скажет: да, точно, этот писатель был там в это время.
Пока я еще на пересылке и пока еще есть настроение для песен, приведу, пожалуй, канонический текст песни «Ванинский порт», одной из самых сильных и выразительных тюремно-каторжных песен. Сейчас мало кто помнит ее целиком.
ВАНИНСКИЙ ПОРТ
Я помню тот Ванинский портИ вид парохода угрюмый.Как шли мы по трапу на бортВ холодные мрачные трюмы.На море спускался туманРевела стихия морскаяЛежал впереди Магадан,Столица Колымского края.Не песня, а жалобный крикИз каждой груди вырывался"Прощай, навсегда, материк! -Хрипел пароход, надрывался.От качки стонали зека,Обнявшись, как родные братьяИ только порой с языкаСрывались глухие проклятья– Будь проклята ты, Колыма,Что названа чудной планетойСойдешь поневоле с ума -Оттуда возврата уж нету.Пятьсот километров – тайга.В тайге этой дикие звери.Машины не ходят тудаБредут, спотыкаясь, олени.Там смерть подружилась с цингойНабиты битком лазаретыНапрасно и этой веснойЯ жду от любимой ответа.Не пишет она и не ждет,И в светлые двери вокзала, -Я знаю, – встречать не придет,Как это она обещалаПрощай, моя мать и жена!Прощайте вы, милые дети.Знать, горькую чашу до днаПридется мне выпить на свете!
Песня по мелодии прекрасна, трагична, безысходна. И очень впечатляет. Особенно, если поют хором и если поют колымчане или люди, пережившие тюрьмы и лагеря в иных краях нашей страны, 3-я и 4-я строки каждого куплета повторяются…
По Колымскому шоссе мимо пересылки весело и быстро проносились в глубь Колымы большие грузовики. Это были наши трехтонные ЗИСы, часто с прицепами, и еще более крупные, мощные машины, явно не наши, но и не американские. Позже выяснилось: это чехословацкие «татры».
Однажды утром собрали большую колонну с вещами и повезли в санпропускник. Там после бани все получили новую одежду: зимнее белье, ботинки, брюки и кителя из х/б, ватные брюки, телогрейки и ватные шапки.
Потом нас привели обратно на пересылку, но в бараки и палатки уже не пустили. Посадили на площади у ворот, у вахты. Послышалось: этап, этап… Уже дожидались большие грузовики, у которых были в кузовах наращены борта – сантиметров на тридцать или более, не помню, были ли в кузовах скамьи. Ежели они и были, то все равно поднятые бортовые щиты были выше уровня наших глаз. В передней части кузова за деревянным щитом стояли или сидели два автоматчика…
Перекличка. И машины тронулись. Было нас в кузове человек тридцать. Куда везут – неизвестно. В дощатых бортах были щели, и сидевшие по краям порою сообщали названия станций, поселков. Привстать и посмотреть через борт было нельзя, но дорога на частых поворотах наклонялась, наклонялась вместе с нею и машина, и тогда удавалось увидеть оставшийся позади путь. Горы же все время были видны, ибо были они несоизмеримо выше нас. Горы были округлые, но порою попадались и обрывистые разломы с открытыми взору слоями черного, желтого и серого камня. Тайга была совсем иная, чем в Сибири. Она была редкая – дерево от дерева порою метров на пятьдесят. В основном уже желтеющая лиственница. Попадались куртины кедрового стланика. Часто сопки были голые, серо-каменистые, лишь местами поросшие какой-то травянистой зеленью (это были, как позже выяснилось, брусника и разные виды мхов).
Везли нас несколько часов без остановки. На высоких перевалах из кузова уже ничего не было видно, кроме сверкающего солнцем неба. Да еще ветер свистел, как ошалелый. Кто-то прочел в щель: «Палатка». Горы стали выше, темнее. И мы поднимались вместе с дорогой. Машина на краткое время остановилась. Кто-то сказал: Усть-Омчуг. Я слегка привстал и увидел ничем не примечательный деревянный поселок. Вскоре мы въехали в узкую долину между серыми сопками. Слева они стояли сплошной темно-серой каменной стеной. На гребне стены был снег. Сопки справа были тоже высокими, но высоту они набирали постепенно, и на них были заметны штольни с отвалами камня, а в распадках какие-то деревянные вышки, эстакады.
Машина въехала в поселок и вскоре остановилась.
Остановилась, как я потом понял, у автобусной станции, и так близко к ней, что все с трудом от непривычного сочетания слогов прочитали густо-черную крупную надпись на белом продольном щите – БУТУГЫЧАГ. Белый щит с черной надписью был окаймлен черными полосами.
БУТУГЫЧАГ
Стало вдруг холодно. И солнце куда-то пропало. Еще возле Усть-Омчуга ярко светило, а тут вдруг заметили, солнца-то нет, хоть небо и чистое. Слышался неразборчивый и непонятный разговор начальника конвоя (он сидел в кабине) с каким-то местным чином. Закончился разговор словами ясными:
– …на Центральный.
И машина тронулась дальше и проехала совсем немного, километра полтора-два. Остановились
– Сидеть на местах! Слушать командуй. Автоматчики вылезли из кузова, открыли задний борт, и мы увидели поселок и много всего нового.
– Выходи по одному! Строиться в колонну по пять человек!
Автоматчики и начальник конвоя были метрах в тридцати от машины. Мы построились, и нас посчитали. Машина задним ходом уехала.
