Больше не было колебаний: он знал теперь, что любит миссис Сэвернейк. И как это он не догадался давным-давно!
Минутами это казалось чем-то нереальным. Но оно уничтожало все, что было реальностью в его существовании.
Мысль о браке еще не приходила Джону в голову. Он жаждал одного: объяснить миссис Сэвернейк, сделать, чтобы она знала.
Рассказать ей все те чудесные, быстро мелькавшие, но незабываемые ощущения, что она вызвала в его душе. Все, все сказать — и смотреть в ее глаза, пока будет говорить, и видеть снова, как дрожат эти изогнутые губы.
В эту минуту он в первый раз мысленно поцеловал ее. До сих пор то, что происходило в нем, было так пугающе непонятно: и только теперь при мысли об этих губах, которые будут дрожать, которых он коснется своими, — страсть вспыхнула в нем.
«Боже! Иметь право целовать ее, видеть, как эти ресницы упадут тенью на щеки, когда их губы сольются, испытать снова трепет прикосновения! Неужели это будет?!»
Его вдруг поразила, как что-то чудовищное, мысль, что миссис Сэвернейк вольна распоряжаться, как хочет, собою, своей жизнью, что она может выбрать не его, а другого — и он бессилен изменить ее решение.
Пока он стоял ожидая, чтобы подъехал ее автомобиль, она казалась ему такой защищенной, недосягаемой, такой далекой от него, словно они находятся на разных полушариях. Во всей силе встало перед ним сознание того, как мало может значить человек в жизни другого человека, если его не любят, не нуждаются в нем.
Автомобиль подъехал. Сейчас она уедет — он не может удержать ее!
Миссис Сэвернейк пожелала Джону доброй ночи, улыбнулась ему на прощание и скользнула в автомобиль.
Мир, кружившийся вокруг в какой-то бешеной пляске, вдруг остановился. Чип, предлагавший «заняться ликером и папиросами», казался Джону возмутительным вандалом, ступившим на освященную землю.
Но затем вернулось сознание действительности. Он взял под руку Чипа, согласился выпить ликеру, вел себя некоторое время нормально, — потом снова унесся мыслями к миссис Сэвернейк. Как возмутительно безлично, как оскорбительно равнодушно было ее прощание с ним!
И, как назло, Чип всю дорогу говорил только о миссис Сэвернейк.
Джон вдруг стал мысленно высчитывать, сколько времени прошло с того вечера после возвращения его из Парижа, когда Чип сказал ему о своей любви. Два… нет, три месяца. В сегодняшних излияниях Чипа чувствовалось безграничное смирение, бескорыстное восхищение преданного влюбленного. Как непохожи они с Чипом! Джон чувствовал ревнивую боль.
Ему ужасно хотелось спросить Чипа, знает ли миссис Сэвернейк о его любви к ней. Но не хватало духу.
Чип мог предложить ей так много: имя, богатство, свою стойкую преданность. Чип умел любить, беречь и окружать заботами. А он, Джон, мог дать так мало… Острое чувство унижения охватило его.
В глазах многих он был тем человеком, кому Кэролайн Кэрлью «дала отставку». Что думала миссис Сэвернейк об этой постыдной истории?
Лицо у Джона горело. Только в этот час он впервые по-настоящему ненавидел Кэролайн, словно объявившую всему свету, что он, Джон, немного стоит.
Чип промолвил:
— Я, кажется, здорово надоел тебе? Ни с кем, кроме тебя, я об этом не могу говорить. А иногда поговорить — такое облегчение. Не зайдешь ли ко мне выпить чего-нибудь?
Джон отказался. Ему хотелось остаться одному. Уже простившись, он вдруг решился и сказал с усилием:
— Мне следует сказать тебе… Видишь ли… я тебе дал говорить, а, может быть, это нечестно с моей стороны… потому что… я тоже люблю ее.
Чип стоял прислонясь к дверцам автомобиля.
— Я так и думал. Догадался сегодня вечером. Но все у меня нелепо выходит… Мне хотелось, чтобы ты знал… что же, я, конечно, никогда не мог питать надежд… она и не взглянула бы на меня… Я только не знал, известно ли тебе… вот и все.
Он остановился.
— Увидимся завтра в клубе за ленчем. Всего хорошего. До свиданья.
— Всего хорошего!
Джон поехал дальше с ощущением неловкости перед Чипом, чьи прямота и благородство оставались неизменными при любых обстоятельствах. За этой мыслью пришла другая: а что, если и она разглядела Чипа? У Джона перехватило горло от испуга.
Он повернул и поехал к дому миссис Сэвернейк. Одно окно светилось. Не в ее ли комнате?
Стараясь сохранять спокойствие, Джон остановил автомобиль. Где-то часы пробили полночь. Новый день начинался. Принесет ли он ему счастье?
Он поехал дальше по опустевшей улице домой. Стараясь не шуметь, добрался до своих комнат.
На столе отдельно от других писем лежала записка старшего представителя по партии в Палате общин… Речь шла о Фельвуде. Джона любезно поощряли баллотироваться и предлагали помощь.
Джон медленно вертел в руках письмо. Фельвуд казался теперь чем-то таким пустячным, ненужным…
То, что произойдет завтра… нет, сегодня — вот единственное, то важно для него. На миг представил себе, что та, которую он любил со всей радостной смелостью и, вместе с тем, благоговением первой любви, любит его. Он, казалось, видел перед собой ее глаза и погружался в эту сладкую бездну. Запах ее темных волос чудился ему. Захватывало дух при мысли о руках, которые он будет крепко сжимать в своих.
Он замечал в себе какую-то робость перед нею. И после порыва радости, холодея от тоски, говорил себе, что, может быть, все его надежды и мечты напрасны.
Он не мог уснуть. Вставал. Перелистывал поэтов. Все стихотворения казались ему написанными о Виоле Сэвернейк, для нее. Он усмехался над своей тупостью, но молодость брала свое.
Все, что он до сих пор считал «выдумкой», «преувеличением», стало вдруг чудесной правдой.
В открытое окно неожиданно проник солнечный луч. На Вестминстерской башне пробило шесть. Еще почти двенадцать часов ожидания!
Джон умылся, оделся и спустился в конюшню, где держал свою верховую лошадь. Содержатель конюшен, сам только что приехавший, посмотрел с удивлением, но ничего не сказал, оседлал Синюю Птицу, кобылу Джона, и смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду.
Джон пустился галопом по пустым улицам; миновал Гэмпстед-Хилл и поехал по направлению к Хиз.
Все вокруг так и сверкало. Переливались бриллианты роз на золоте дрока, а кусты цветущего боярышника были, казалось, усыпаны серебром и рубинами.
Все ароматы лета сливались в утреннем воздухе, еще чуть тронутом морозом.
— Господи, как хорошо! — сказал Джон вслух.
Он снова заставил Синюю Птицу нестись во весь дух, и ему казалось, что это не лошадь под ним, а он сам летит, едва касаясь земли.
На обратном пути остановился у маленькой булочной, напился чаю с горячим еще хлебом и угостил сахаром Синюю Птицу, потом поехал домой.
