— А если попробовать? — спросила Ирина. — Может быть, удастся.
Логинов остановился, удивленно посмотрел на Ирину:
— Ты говоришь ерунду, Ри. За успех один шанс из десяти. Будет неудача. И тогда поднимется крик: “Болеанализатор никуда не годится!..” Все полетит в тартарары.
Ирина поставила хризантемы в наполненную водой колбу, собрала упавшие лепестки, бросила их в окно. Ветер охотно подхватил смятые лепестки, расправил, понес в сторону, на асфальтированную дорожку, уже высушенную солнцем.
Логинов крепко взял Ирину за плечи. Повернул к себе. Она опустила глаза.
— Нужно слушать старших, Ри, — мягко сказал он. — Наша работа не раз висела на волоске. Неудачи, неудачи, неудачи… Начальство имело право потерять терпение. И вот теперь, когда все только-только налаживается… Это было бы авантюрой, понимаешь? Первое серьезное испытание на стороне — и провал. Как раз перед дискуссией! А я хочу на ней затронуть вопрос о создании специальной лаборатории. Ведь мы кустарничаем, теряем время. В институте должны серьезно заняться болеанализатором. Нужны штаты, оборудование.
Ирина подняла глаза. Логинов улыбнулся, отошел к столу, пощелкал ногтем стекло барометра. Наклонился, рассматривая свое отражение. Пригладил волосы. На столе лежали энцефалограммы, он перелистал их.
— Ты не подумал о человеке, — сказала Ирина,
Логинов отложил энцефалограммы.
— Подумал, Ри, подумал, — грустно сказал он. — Болеанализатор нужен многим больным. Он нужен каждому врачу. Как стетоскоп. Неудача отбросит нас далеко назад, дискредитирует саму идею аппарата. Пойми…
Он ходил по комнате и говорил — негромко, терпеливо, обстоятельно. Его доводы были весомы и непоколебимы. Он излагал их один за другим — так каменщик укладывает кирпичи, воздвигая крепкую стену. Доводов было много, но именно поэтому Ирина чувствовала какое-то внутреннее сопротивление.
— И знаешь что, Ри? — сказал Логинов наконец. — Хватит об этом. Не нужно искать легких дорог в науке. Наука — это наука, как говорит шеф. Будем работать, и… все. Ну, я прав?
Она кивнула.
— Вот и отлично! — Он улыбнулся широко, открыто. — Ведь сегодня такой день… Твой день. Что мы делаем вечером? Приказывай.
— Не знаю. Что хочешь.
— Хорошо. Я придумаю. Мы устроим что-нибудь грандиозное. — Он озабоченно посмотрел на часы. — Ого! Надо мчаться. Масса дел. Хочу переговорить с Вороновым: от него многое зависит. К тому же старик хозяйничает в редколлегии бюллетеня, а у тебя маловато опубликованных работ. До вечера, Ри! Я зайду в шесть. Как пишут в романах: сегодня я должен сказать тебе нечто очень важное…
Он ушел, по коридору проскрипели четкие шаги, и все стихло. Наступила пустая тишина.
Ирина стояла у открытого окна. Дул тихий, прогретый солнцем ветерок, но она вдруг почувствовала, что зябнет, и плотно прикрыла раму.
Она знала, о чем хочет говорить Николай. Она давно этого ждала. Знала, что ответит ему: “Да” — и все-таки волновалась.
— Надо думать о другом, — громко сказала она. — Думать о другом…
Она заставила себя вернуться к разговору, вспомнила доводы Николая. Но странное дело: сейчас, когда она не слышала его уверенного голоса, те же самые слова, те же самые фразы звучали совершенно иначе. “Это было бы авантюрой… Нужны штаты, оборудование… Нельзя искать легких путей…” Было так, словно она толкнула стену — и стена легко поддалась, оказалась ненастоящей.
Ирина прижала ладони к щекам. Щеки горели. “Но ведь это демагогия, самая примитивная демагогия, — с удивлением подумала она и сама испугалась этих жестких слов. — Нет, нет, он просто не знает, он ошибается… Это легко исправить. Сейчас же, немедленно!” Она побежала к столу, сдвинула ворох бумаг, закрывавших телефон, схватила трубку. “Нужно успокоиться, — подумала она. — Подожду две минуты”. Она смотрела на часы и не видела стрелку.
Телефонная трубка гудела деловито, успокаивающе. Ирина набрала номер. Отозвался безразличный женский голос: “Да?”
— Шиманского, — торопливо сказала Ирина. — Пожалуйста, попросите профессора Шиманского.
* * *
Позже, ожидая Шиманского и думая о случившемся, Ирина решила, что Николай по-своему прав. Неудача действительно помешает дальнейшей работе. Опыт может быть неудачным — это допустимо, даже закономерно. Однако здесь не опыт. И в случае неудачи трудно будет объяснить, что практическое опробование болеанализатора было вызвано особыми обстоятельствами. Кто-то поспешит объявить: “Двое молодых и неопытных работников — чего же ожидать?” И работа замедлится. Придется доказывать, оправдываться, убеждать…
“Разве Николай в этом виноват? — думала Ирина. — Неудачные испытания всегда бросают тень на новый способ диагностики. Пусть несправедливо, но это так. Победителей не судят, да, да, а побежденных судят, судят несправедливо. Не Николай это выдумал… Но почему он не сказал: “К черту все соображения, надо помочь человеку!” Или болеанализатор нужен многим и нельзя — просто недопустимо! — рисковать?”
Только сейчас она заметила, что машинально вертит в руках значок, снятый с пиджака Николая. “Нет, он не забыл его снять, — подумала она, рассматривая значок. — Конечно, не забыл. Он никогда ничего не забывает. Носил… Маститый ученый, участник конференции…”
* * *
“Боль — сторожевой пес здоровья” — так говорили в древности. Веками — из книги в книгу — кочевало это изречение. Считалось, что боль благодетельна — она сигнализирует о болезни. Но постепенно люди присмотрелись к этому сторожевому псу. Он оказался взбалмошным, шальным, зачастую злым, даже бешеным. Этот пес молчал, когда в организм проникали страшные враги — вирусы рака, бациллы проказы, туберкулеза… Он шаловливо вилял хвостом, когда разрушалось сердце, а потом вдруг поднимал отчаянный лай. Этот сторожевой пес по пустякам жестоко кусал хозяина. Казалось, он только ждет момента, чтобы вцепиться смертельной хваткой.
На панели болеанализатора, выше приборов, была установлена эмблема — собака в наморднике. “Пусть лает, но не кусается, — сказала как-то Ирина. — Надо надеть намордник”. Логинов промолчал, а через неделю принес вырезанную из дерева фигурку. Ирина обрадовалась и долго подыскивала подходящее место на приборном щите болеанализатора. Собака была вырезана очень искусно — со злой, оскаленной мордой и маленькими красными глазами-бусинками. Когда в лаборатории зажигали свет, бусинки отсвечивали злыми багровыми искорками.
Официально аппарат назывался “Биотоковый резонансный болеанализатор”. Ирина звала его Малышом. Этот Малыш занимал почти половину просторной лаборатории. На темном щите тремя рядами были расположены приборы. Малыш часто капризничал, приборы помогали находить и устранять неисправности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
