Однако, в шатре невредимыми оставались ещё двое телохранителей на входе и от них можно было ожидать чего угодно. Они могли и заорать, и выскочить наружу; а то ещё каким-нибудь иным образом поднять тревогу.
Но, к счастью, воины не сделали ни первого, ни второго, ни третьего, посчитав, видимо, ниже своего достоинства звать на помощь, когда врагов всего двое, да и те безоружны. К тому же оба на какое-то время застыли в шоке, увидев, что копьё одного из них поразило не пленника-уруса, а всемогущего хана. Эта заминка стоила им жизни…
Пока Симаков возился с Богдыханом, толмач тоже не дремал, проявив себя опытным воином. Он нагнулся к лежащему у его ног монголу, сорвал с пояса
кинжал и почти без замаха метнул его в того воина на входе, который кинул ко-пьё. Телохранитель как раз словно окаменел, увидев, что натворил его бросок.
Лезвие кинжала, молнией сверкнув в полумраке, по самую рукоятку вошло в его правый глаз. Воин тихо вскрикнул и завертелся волчком, схватившись руками за лицо; но тут же упал, пару раз дёрнулся и затих….
Второй монгол покосился на труп напарника и, отбросив копьё в сторону, выхватил саблю. Тихо подвывая: "У-ю-ю-й, шайтан!" — он ринулся на Симакова, который спрыгнул с возвышения и склонился над ханом. Атака последнего телохранителя не стала для того неожиданностью. Наоборот, он только и ждал её. Схватив ханскую саблю, он кинулся навстречу монголу, но тут вдруг сообразил, что звон стали непременно привлечёт внимание многочисленной охраны снаружи. Тогда случится большая беда и им с боярином никогда уже не уйти из становища поганых. Нет, действовать надо было иначе — по-тихому, не поднимая излишнего шума!
…И Симаков просто кинул клинок как копьё! Бросок получился неожи- данным, мощным и точным. Увернуться от него у телохранителя не было ни еди ного шанса! Кривое лезвие с сочным чмоком пронзило его горло, до половины войдя в ямочку между ключиц.
Воин по инерции сделал ещё два-три шага, выронил саблю и повалился на пол, хрипя и обливаясь кровью. Его пальцы напоследок заскребли по шкурам и вскоре агония прекратилась…
"Всё! — подвёл итог схватки Симаков, — Противники мертвы — бой выигран
вчистую!"
— Ну… и… здоров же… ты… драться, князь Михайло! — стараясь отдышаться, проговорил толмач. Превозмогая боль от раны, он подошёл к Симакову и крепко обнял его: "Ишь, как поганых разделал — под орех!"
— Да и ты не оплошал, болярин Акинфий! — имя толмача как-то само собой всплыло в памяти Симакова-князя.
— Значит, стольник, ты не побоялся заявиться в орду на выручку своего князя?
— Доподлинно так, князь Михайло!
Оба замолчали, прислушиваясь к звукам, доносящимся снаружи. Но на
улице, кажется, всё было спокойно. Акинфий приложил к ране платок, протяну-
тый князем и прошептал:
— Сдаётся мне, тихо всё вокруг!
— Да! Нашего побоища, видать, никто не слыхал, — согласился Симаков.
— Тогда поскорее уйдём отсюда! Двинем навстречу твоей дружине, князь.
Главное, незаметно выбраться из становища поганых в степь, а там нас вовек
не сыскать
— Добре! Веди, стольник. Ты дорогу лучше знаешь, а то ведь меня сюда с закрытыми глазами приволокли… Да, вот что ещё хочу тебя спросить: что с Любавой, с детьми? Живы ли?
— Живы, князюшко, живы! В городище они, от поганых заперлись, тебя с дружи-
ной дожидают… Только ты один и оплошал на охоте — в засаду поганых угодил!
Остальные все — целы и здоровы. Так-то!
Вооружившись кривыми саблями да ятаганами, они неслышно подобрались к противоположенной от входа стене шатра. Она выходила в степь и с улицы так не охранялась, как вход. Прислушались… Снаружи доносился только шорох васоких трав да трескотня сверчков. Надо было спешить, а то, не дай Бог, войдёт кто из сановников в шатёр и поднимет тревогу, сорвёт побег…
Акинфий перекрестился и полоснул саблей наотмашь — крашеный шёлк
беззвучно расползся и в прореху ворвался свежий степной ветер, напоенный дивным дурманящим ароматом цветущих трав. Мелькнуло тёмное небо с алмазной россыпью звёзд…
Симаков осторожно просунул голову в разрез и осмотрелся: вся степь далеко на восток светилась бескрайним морем огоньков — это у костров раскинулось монгольское войско.
— Никого! — шепнул он, полуобернувшись к Акинфию, — Шатёр поставлен на вершине холма… Вокруг подножья — три пояса охранения… Воины стоят цепью,
в пяти саженях друг от дружки. Но, это не беда! Трава в рост человека, мы ужами проскользнём мимо, а как выберемся в степь, подадимся на север.
— Верно, князюшко! К заутренней я выведу тебя к Кривой Балке, где по уговору
нас уже поджидает сотник Борок со дружинниками. С ними мы двинемся
навстречу воеводе Никишке, который поспешает с основными силами, объединимся и сходу ударим по поганым!
Хана-то теперь у них, благодаря тебе, нет! Командовать некому, мы изрубим их в капусту! Не гляди, что поганых десять на одного нашего будет… Ну, с Богом!
Он отстранил Симакова и первым вылез из шатра. Осмотрелся, потом по- тянул за руку и князя. Симаков не мешкая последовал за ним. В последний момент Михаил Степанович оглянулся и ему померещилось, будто мёртвый хан хитро и злорадно подмигивает ему вылезшим из орбиты глазом…
Или это была игра теней от догорающих факелов?
…А Акинфий продолжал тянуть и тянуть его за руку и звать по имени-очеству…
— …Ну же, Михаил Степанович! Очнитесь! — трясла Лукерья за руку Симакова.
В её глазах промелькнул и исчез испуг. Тот качнул головой, стряхивая остатки видения, посмотрел на целительницу мутным взглядом и раздельно произнёс:
— Всё! Я вернулся!
— Теперь вижу! — перевела дух Лыкова, — Слава Богу! Нам пора уходить отсюда…
Поддерживая под руку, она повела его к камню, на котором темнела фигура Клавдии. Симаков поначалу ступал неуверенно, качался на ходу, но потом быстро вошёл в норму.
Костры окончательно прогорели. От них остались лишь тускло-малино-вые пятна, еле заметные в сгустившейся над травой темноте. Кроме них троих,
других людей на поляне не осталось.
Лыкова приблизилась к Клавдии и слегка коснулась раскрытой ладонью
её темечка. Та сразу же пробудилась ото сна и сладко потянулась:
— Ой! Я что, закемарила?
— Вставай, соня! Проспишь всё Царство Небесное! — Симаков обнял жену за талию и повёл вслед за целительницей, которая быстрым и уверенным шагом повела их с поляны прочь.
В тёмном лесу она вышагивала так, словно шла белым днём по бульвару! Не иначе как обладала способностью видеть в темноте… В другой раз Симаков и подивился бы на неё, но сейчас ему было не до того!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
