Я очень тщательно просмотрел всю книгу: техническое сочинение на немецком языке, иллюстрированное снимками различных электродвигателей и частей их, в книге не было ни одного наклеенного рисунка, а известно, что напечатанное нельзя снять с бумаги пальцами и положить в карман. Вероятно, и профессор знал это, хотя он не техник, а гуманист.
Женщины нередко беседуют сами с собою, раскладывая пасьянсы и «делая туалет», но я минут пять следил, как интеллигентная женщина, кушая в одиночестве шоколадные конфекты, говорила каждой из них, схватив ее щипчиками:
— А я тебя съем!
Съест и спросит: кого?
— Что — съела?
Потом — снова:
— А я тебя съем!
— Что — съела?
Занималась она этим, сидя в кресле у окна, было часов пять летнего вечера, с улицы в комнату набивался пыльный шум жизни большого города. Лицо женщины было серьезно, серовато-синие глаза ее сосредоточенно смотрели в коробку на коленях ее.
В фойе театра красивая дама-брюнетка, запоздав в зал и поправляя перед зеркалом прическу, строго и довольно громко спросила кого-то:
— И — надо умереть?
В фойе никого уже не было, только я, тоже запоздавший войти в зал, но она не видела меня, да и увидав, надеюсь, не поставила бы предо мной этот, несколько неуместный, вопрос.
Много наблюдал я таких «странностей».
К тому же:
А. А. Блок, стоя на лестнице во «Всемирной литературе», писал что-то карандашом на полях книги и вдруг, прижавшись к перилам, почтительно уступил дорогу кому-то, незримому для меня. Я стоял наверху, на площадке, и когда Блок, провожая улыбающимся взглядом того, кто прошел вверх по лестнице, встретился с моими, должно быть удивленными, глазами, он уронил карандаш, согнулся, поднимая его, и спросил:
— Я опоздал?
Из дневника
Убийственно тоскливы ночи финской осени. В саду — злой ведьмой шепчет дождь; он сыплется третьи сутки и, видимо, не перестанет завтра, не перестанет до зимы.
Порывисто, как огромная издыхающая собака, воет ветер. Мокрую тьму пронзают лучи прожекторов; голубые холодные полосы призрачного света пронзает серый бисер дождевых капель. Тоска. И — люди ненавистны. Написал нечто подобное стихотворению.
Облаков изорванные клочьяГонят в небо желтую луну;Видно, снова этой жуткой ночьюЯ ни на минуту не усну.Ветвь сосны в окно мое стучится.Я лежу в постели, сам не свой,Бьется мое сердце, словно птица, —Маленькая птица пред совой.
Думы мои тяжко упрямы,Думы мои холодны, как лед.Черная лапа о рамуГлухо, точно в бубен, бьет.Гибкие, мохнатые змеи —Тени дрожат на полу,Трепетно вытягивают шеи,Прячутся проворно в углу.
Сквозь стекла синие окнаСмотрю я в мутную пустыню,Как водяной с речного днаСквозь тяжесть вод, прозрачно-синих.Гудит какой-то скорбный звук,Дрожит земля в холодной пытке,И злой тоски моей паукТкет в сердце черных мыслей нитки.
Диск луны, уродливо изломан,Тонет в бездонной черной яме.В поле золотая соломаВспыхивает желтыми огнями.
Комната наполнена мраком,Вот он исчез пред луной.Дьявол вопросительным знакомМолча встает предо мной.
Что я тебе, дьявол, отвечу?Да, мой разум онемел.Да, ты всю глупость человечьюЖарко разжечь сумел!
Вот — вооруженными скотамиВсюду ощетинилась земляИ цветет кровавыми цветами,Злобу твою, дьявол, веселя!
Бешеные вопли, стоны,Ненависти дикий вой,Делателей трупов миллионы —Это ли не праздник твой?
Сокрушая труд тысячелетий,Не щадя ни храма, ни дворца,Хлещут землю огненные плетиСтали, железа, свинца.
Всё, чем гордился разум,Что нам для счастия дано,Вихрем кровавым сразуВ прах и пыль обращено.
На путях к свободе, счастью —Ненависти дымный яд.Чавкает кровавой пастьюСмерть, как безумная свинья.
Как же мы потом жить будем?Что нам этот ужас принесет?Что теперь от ненависти к людямДушу мою спасет?
Смешное
…И на войне смешное бывает: вот, примерно, — пошли мы, пятеро, в лес за дровами, а тут ка-ак бабахнет оземь эдакая немецкая тетка! Меня бросило в ямину, засыпало землей, застукало камнями; очнулся, лежу, думаю: «Ну, шабаш, пропал, ты, Семен!» Оклемался, протер глаза, а — товарищей нету, деревья ободраны и кое на которых сучьях кишки висят. Тут я — хохотать! Уж больно забавно это — кишки-те на сучках. После — стало мне несколько скушно. Тоже ведь люди были, товарищи-те, вроде как я все-таки. И сразу — ни одного нет, будто и не было. Ну, а сначала — здорово смеялся я!
Пришли это мы в деревеньку, а в ней, всего-навсе, три хаты, у одной — старуха сидит, невдале — корова ходя. Говорим: «Бабка, это чия скотина будеть, али — твоя?» Она — плакать, она вопить, и на колени встаеть, и всяко. «Внуки, бает, у меня в погребе сидять и должны теперь сдохнуть». — «Не вопи, говорим, мы тебе по этому делу записку оставим». А был с нами, нашей же роты, парень костромской — вор вором, он и напиши записку: «Эта самая старуха прожила девяносто лет да еще столько же собирается, ну того ей не удастся». И подписался, сукин сын: «Бог Господь».
Сунули ей записку, а корову забрали с собой и пошли. И так хохотали над этим случаем, что идти было трудно, — остановимся и грохочем, аж слезы текуть.
Герой
…На обрывке «Нового времени» от 14-го июня 1915 года я прочитал:
Поднимаю перископ, смотрю, вижу зеленую волнующуюся рожь и синие пятна васильков, раскиданные посреди нее. Несколько дальше дорога, обсаженная деревьями. Поперек ее и дальше, через все поле, тянется низенький валик желтой земли. Это и есть вражеский окоп. Там сидят немцы. Отсюда до них будет шагов двести.
Я спрашиваю:
— Можно ли увидеть отсюда немецкую каску, над гребнем вала?
Можно, но это бывает редко, очень редко, особенно днем. У нас тоже шутить не любят и следят за противником в оба глаза. Есть такие специалисты. И тут же мне показывают одного из них.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
