Маркиз Нортхэмптон читал это послание, побагровев, время от времени издавая недовольные восклицания. Шотландский лучник, обвиненный в попытке убить юную королеву, находился в Анжере. Ему уже был вынесен приговор. Маркиз знал достаточно много для того, чтобы благодарить судьбу за то, что дело, кажется, благополучно окончилось и не возникло никаких осложнений, бросающих тень на графа Уорвика. Граф и графиня Леннокс, которым он лично уделял очень мало внимания, были, как он прекрасно понимал, прикомандированы к посольству на случай, если что-либо подобное произойдет. Если Стюарт или кто-либо другой обвинит Англию в потворстве или помощи в подготовке покушения, то Нортхэмптон, согласно указаниям, должен взвалить вину на Ленноксов. Сам Леннокс, по-видимому, правильно оценивал ситуацию, но не имел возможности на нее влиять.
Им не удастся, конечно, добыть маленькую королеву для Эдуарда. Если даже французы согласятся, то выдвинут такие губительные условия, которые он не сможет принять. Шотландская вдовствующая королева не слишком обрадуется союзу между ее врагом и Францией, даже если это будет всего лишь хрупкий договор, заключенный на бумаге. А она и ее семья обладают весомым влиянием во Франции. Они могут убедить короля, что отлученный от церкви раскольник Эдуард — неподходящий жених для Елизаветы или Марии. Они могут воспользоваться любым поводом, любым ложным шагом Уорвика, чтобы убедить французского короля прекратить переговоры о дружбе.
В то же время он знал от Мейсона, преданного Мейсона, что Шотландия начинает проявлять норов под французским ярмом, что шотландцы с подозрением наблюдают за перестройкой фортов, которые можно будет использовать не только для обороны, но и для подавления недовольства. А во Франции у де Гизов есть свои недоброжелатели. Коннетабль, как известно, хотел отложить предполагаемую свадьбу Марии и дофина, а король заколебался, прежде чем предоставить вдовствующей королеве ее ежегодную пенсию в пятьдесят тысяч франков золотом, которую та должна была увезти домой. Нортхэмптон слышал, как в прошлом месяце главный судебный исполнитель Бретани утверждал, что на королеву-мать потрачено почти два миллиона франков, и желал видеть Шотландию у чертей на рогах. Нортхэмптон, которого раздражала и ответственность его миссии, и задержка, хотел того же самого.
Сэр Гилберт Детик, генерал ордена Подвязки, старался не думать ни о черте, ни о Боге. За вознаграждение двадцать шиллингов в день он должен был доставить и вручить его величеству королю Франции два сундука с регалиями рыцаря благородного ордена Подвязки, завернутыми в тонкие полотняные простыни и переложенными мешочками из тафты с благовониями. Пролив сундуки пересекли благополучно. Но сердце его обливалось кровью, когда он думал, что придется доверить их французам на две долгие недели путешествия по Луаре.
Французский и шотландский дворы, обосновавшиеся между Анжером и Шатобрианом, где уже шесть недель строились трибуны, площадки для зрелищ и временные жилища, коротали время, развлекаясь за счет англичан.
Свита вдовствующей королевы, правда, без самой Марии де Гиз и ее дочери, провела две ночи в полях за пределами Канде, получив от этого большое удовольствие. Половина Тайного совета разъехалась по домам, а остальные удобно устроились во французских садах под теплым июньским небом: ели, читали, разговаривали, время от времени охотились с соколами, основательно клеветали на своих хозяев и англичан и расходились по приятным компаниям. Свежий воздух располагал к покладистости и миролюбию.
Все это было на руку Робину Стюарту. Бесшумно передвигаясь от укрытия к укрытию, на второй день он выяснил, с кем делит Лаймонд свое утлое убежище из холста. Теперь, на досуге, можно было убедиться, сколь безжалостно верным оказалось первое впечатление, вынесенное с арены, где состоялась схватка с кабаном, равно как и от мимолетного видения, промелькнувшего у Тауэра. Телесную оболочку Тади Боя позаимствовал какой-то манерный, изысканный кавалер, ничего общего не имевший с буйным созданием, некогда отличившимся на охоте и в гонках по крышам. По-своему это облегчало задачу: можно убить одного, даже не коснувшись образа другого.
Тади Боя-Лаймонда зазвали к себе соотечественники. Стюарт видел, что с ним обращались непринужденно, чуть не запанибрата, благодаря его имени, но в то же время и с известной долей уважения. Для этих людей более, чем для кого-либо другого, имело значение, как Лаймонд в конце концов распорядится собой и своими талантами. А такой исключительный в своем роде случай, как его превращение, пусть даже временное, в официального представителя королевы-матери наверняка обсуждался от Шинона до Канде.
Для многих из них это была первая возможность познакомиться с Фрэнсисом Кроуфордом из Лаймонда. По серьезности его лица Стюарт догадался, что Лаймонд играет с ними. Он видел, как Джордж Дуглас, обычно такой вежливый, ироничный, выставляющий свои таланты напоказ, вдруг осекся, стушевался и вынужден был сохранять хорошую мину при плохой игре. Лаймонд явно был не слишком терпелив сегодня.
День выдался жаркий, но на землю уже опускались сумерки. Лежа среди нагревшейся травы и подавляя чувство голода, Стюарт глядел на желтые, изнутри озаренные свечами силуэты шатров и светящиеся окна Канде: деревня и замок сверкали огнями. А в лугах все еще раздавались голоса и смех, звон ведер, лай собак, ржание лошадей и шуршание стягов под легким дуновением вечернего ветерка, сопровождаемые тихим ночным щебетом птиц. Где-то запел дрозд.
Когда стемнело и костры приобрели красновато-золотистый оттенок, как драгоценности на иконах, Стюарт, придерживая свободной рукой у горла украденный плащ, вышел из-под деревьев.
Где-то неподалеку компания прощалась на ночь. Полог шатра зашевелился, хозяева и гости, нагибаясь, выходили, окруженные ореолом неясного мерцания; ткань больше не приглушала слова и смех. Кто-то чистым, приятным голосом отказывался от провожатых, и голос был немедленно узнан, хотя и звучал без акцента. Тот же человек немного язвительно пошутил:
— Le monde est ешшуе de moi, et moi pareillement de lui [25]. Извините, но я предпочел бы Прогуливать дурное настроение в одиночестве.
И, словно преподаватель, покидающий наивных учеников, Фрэнсис Кроуфорд развернулся и уверенно зашагал по траве мимо шатров в луга; волосы его серебрились в лунном свете, а на лице играла слегка насмешливая улыбка. Он долго стоял в одиночестве, спиной к Стюарту, обратив взгляд на ряды шатров — темных, с погашенными огнями, а Стюарт, чуть поодаль, под прикрытием тени, не дыша, почти ничего не видя, с нетерпением ожидал момента ни с чем не сравнимого торжества.
