7
Верховая езда – это, конечно, здорово, быстро, но очень травмоопасно, особенно если учесть тот факт, что в своей жизни я всего лишь пару раз сидел в седле, да и то на замученной кляче, которая не то что галопом не шла, а с трудом вышагивала по центральной аллее городского парка. После четырех часов непрерывной тряски я отбил себе все, что только можно было отбить. Ноги гудели и, казалось, выгнулись как раз по форме округлых лошадиных боков. Как я ни старался вставать в стременах, седло все равно догоняло меня и больно колотило в копчик и в пах. Боярин и его спутники были вынуждены не раз и не два останавливаться и ждать, пока я нагоню их и наконец хоть немного привыкну к седлу. Даже деревенский бугай Мартын сидел в седле куда лучше, чем я.
Под конец лошади уже утомились, а дорога поднималась в гору. Через речушку у пристани прошли мостом, стали подниматься к воротам по извилистой пыльной дороге, успевшей подсохнуть на весеннем солнышке. На нас почти не обращали внимания, порой просто без эмоций провожали взглядами, а то и вовсе будто не замечали.
Спустившись на землю у крыльца княжеского дома, я еще минуты полторы стоял, силясь разогнуться и немного придти в себя после тяжелой дороги. Солнце клонилось к закату, ветер становился холодным и колючим, оставаться во дворе больше не хотелось. Взмокший от поездки, я не хотел больше торчать на улице.
Княжеские палаты были хороши. Если прежде мне нравились даже деревенские постройки, то над палатами правителя мастера постарались на славу. Я даже представить не мог, где они нашли столько огромных сосен для стен. Такие толстенные – в диаметре не меньше восьмидесяти сантиметров на нижних венцах! Да и сам дом казался не иначе как высоткой, по современным меркам этажей в пять, не меньше. Очень качественно отделанный, с резными вставками, ставнями, окнами с толстыми цветными стеклами, оправленными свинцовым окладом. Добротный дом, рассчитанный чуть ли не на пару сотен жителей. С искусно выполненными печами, украшенными изразцами с эмалью до самого потолка. Кондовые, мощные дубовые двери с засовами, уютные и обжитые помещения, довольно приятные, нерезкие запахи, не те, что сразу бьют в нос в любой деревенской избе. Здесь чувствовался и запах благовоний, и добротной еды, и легкий аромат печного дыма, и восковой, сладкий дух от множества горящих свечей.
В больших княжеских покоях возле единственной кровати столпились два десятка людей, с тихим перешептыванием наблюдавших за князем, лежащим на настиле у печи. У изголовья князя сидел епископ Алексий, теребя в руках деревянный крест и бормоча какие-то молитвы.
Услышав хлопок двери за спиной, все присутствующие в комнате тут же обернулись и сразу же притихли. Епископ глянул на меня из-под капюшона черного одеяния и злобно прищурился.
– Вон всех гони, – сказал я боярину, – пусть останутся только те, кто знает, в чем дело.
– Епископ не уйдет, – прошептал Дмитрий мне на ухо.
– Ну и хрен с ним, пусть сидит, – ответил я в полный голос, не очень-то опасаясь, что меня услышат.
Рядом оказался запуганный парнишка, вроде и не слуга – видно, что из богатой семьи, – но я не стал разбираться, схватил мальца за шиворот и толкнул к окну.
– Иди, пострел, отвори окно, а не отворится – выбей.
Мальчишка только выпучил глаза, но без пререканий побежал исполнять что велено. Дмитрий тихонько толкнул меня в бок локтем и опять зашипел:
– Ты что, Аред! Это ж Роман, младший сын князя!
– А он что, безрукий, что ли? Окно открыть не может?!
Епископ молчал, двое слуг у печи держали в трясущихся руках икону и подсвечник. Я посмотрел на князя. Старик. Глубокий старик, которому действительно осталось недолго. Бледный, липкий от пота, вся постель запятнана кровью. Дыхание частое, поверхностное. Под глазами темные круги, рот потемнел, из носа сочится струйка крови. Я не большой специалист, но действительно очень похоже на отравление.
– Боярин, вели людям принести два десятка сырых свежих яиц, куриных или гусиных, не важно. Мартын! Ты ступай на двор, сыщи, где хочешь, кузню или гончара, добудь корзину древесного угля. И молока крынку, а то и две, если его тошнить начнет. Воды ведро. И свежую постель.
– Ты давай колдуй, Аред, я за это колдовство грех на себя возьму, – прохрипел священник искривленным от злобы ртом.
В ответ на это я только самодовольно хмыкнул и стал сбрасывать с плеча и бедра оружие. Скинул верхнюю одежду и закатал рукава рубахи.
Свой ящик с зельями я поставил на единственном столе и стал расставлять бутылки. Первым делом вынул ступку и, всыпав в нее пригоршню семян подорожника, стал толочь. Минут через пять явился Мартын с полной корзиной древесного угля. Сразу вслед за ним принесли, как я и требовал, свежие яйца и молоко. Коктейльчик я заготовил отвратный, но придется старому князю его пить, хочет он того или нет. Я не знаю, какой был использован яд. Если мышьяк, то все мои действия – мертвому припарки. Но если растительного происхождения, то возможно, что и вычухаю старика.
Что страдает в первую очередь при отравлении? Печень, почки, кровь. Если я правильно понимаю, яд подсунули вместе с пищей. Прошло уже много времени, и за этот срок внутренние органы должны серьезно напитаться отравой. Плохо дело. Все мои методы хороши только при условии, что яд несильный и принят недавно. Но попробовать надо, тем более что это единственный способ, который мне известен.
Уже через час непрерывных манипуляций с несчастным князем его наконец-то стошнило. Благо крови было очень немного, и я потребовал принести мне соль. Очень слабый спиртовой раствор с солью и отваром зверобоя пришлось просто влить в глотку князя, зажав ему нос. Следом минут через десять я сам напоил князя молоком с яичными белками и угольным порошком.
Примерно к трем часам ночи, когда слуги утомились выносить ведра и отмывать пол, князь Ингвар немного порозовел и стал дышать ровнее и глубже. Для старика такое отравление может окончиться инсультом, параличом, долгой и мучительной смертью. Послушники епископа оттащили своего владыку поближе к печи.
К утру я приготовил отвар из березовых почек с настойкой зверобоя, заготовленной еще в хижине у Петра. Сделал сок из свежих побегов крапивы. Все это буквально через силу, методами средневековой инквизиции пришлось вливать в несчастного старика. Тот уже начал брыкаться, упираться, но всякий раз был вынужден проглотить все до последней капли. Если брыкается – значит, ожил, и вкус моих настоек ему явно не нравится. Помню, однажды в детстве я серьезно отравился грибами. Родители не ели, а меня скрутило. Вот тогда бабушка меня оставила у себя и неделю отпаивала одними травами. Ну и гадостные настойки и отвары она готовила – как вспомню, аж рвотный позыв начинается.
