Несмотря на ранний час, зал был почти заполнен. Преимущественно такими же солдатами, как и они, не желающими терять даром ни одной минуты из дня отдыха. Исключение составляла шумная компания русских полицаев, молодых и не очень, узколицых, поджарых мужчин, сидевших за столиком в углу и налегавших на водку. Одеты они были кто во что горазд. На некоторых была немецкая военная форма без эмблем, перехваченная в поясе советскими широкими ремнями с тяжелыми литыми пряжками. А некоторые были и вовсе в коричневатых офицерских френчах с медными пуговицами с выпуклой эмблемой серпа и молота. Их эта мешанина нисколько не смущала. Они искоса посматривали на сидевших в зале немцев и хвастливо грозились прищучить каких–то неведомых Юргену москалей. Юрген вообще мало что понял из их разговора, они говорили скорее по–польски, чем по–русски. Они были из Галиции, что это такое, Юрген тоже не знал.
— Прекрасный материал, — сказал фон Клеффель, показывая глазами на полицаев, — отчаянные и полные ненависти к большевикам. Как раз то, что нам нужно.
— Это точно, — сказал Красавчик, — ненависть из них так и прет.
— Почему вы решили, что к большевикам, подполковник? — спросил Вайнхольд.
— А к кому же еще? — искренне изумился фон Клеффель. — Не к нам же! Ведь мы принесли им свободу от большевистского ига. Осталось только привить им немецкий порядок, и из них выйдут отличные кавалеристы, вы уж мне поверьте. Я потому и сказал: прекрасный материал.
— Наемники, — скривился Ули Шпигель, — хороших солдат из них сделать можно, тут я не спорю, но доверять им… Вы уж мне поверьте!
Шпигель знал, о чем говорил, он сам был когда–то наемником.
Это была прелюдия. Главный разговор был впереди. А о чем говорить, как о не запрещенной в лагере теме? У всех были на этот счет свои соображения, наблюдения, планы.
— Тыл есть тыл, здесь все отлажено, — начал фон Клеффель, — но вы даже представить себе не можете, какие тяготы мы испытывали во время наступления летом сорок первого года. Наше наступление было столь стремительным, а просторы этой страны столь обширными, что мы далеко оторвались от наших баз снабжения и, что самое ужасное, от полевых борделей, — добрался он наконец до сути вопроса. — Местное женское население задействовать нельзя под угрозой трибунала. Хоть вой! Хоть узлом завязывай! Надо отдать должное верховному командованию — тогда оно быстро отреагировало. Начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер лично отдал приказ тыловым подразделениям снабдить бордели трофейным транспортом. Представьте: мы идем на рысях к Москве, а за нами на полуторатонном грузовичке следуют проститутки в точном соответствии со штатной численностью — по одной на сто солдат и 75 унтер–офицеров во главе с красавицей Эммой, она ублажала офицеров.
— Что с ними стало, герр подполковник? — спросил Кнауф.
— Попали в плен при нашем тактическом отступлении.
— Жаль, — сказал Кнауф.
— Ничего не поделаешь, война, — бодро сказал фон Клеффель, — потери неизбежны.
— Место выбывших бойцов займут сотни новых! — возвестил Ули Шпигель голосом доктора Геббельса.
— Все равно жалко девчушек, — сказал Кнауф.
— Они не пропадут, — успокоил его Ули Шпигель, — большевики тоже люди, по крайней мере в этом отношении. И среди них есть настоящие мужчины, это следует из того, как они сражаются.
— А здесь, повторюсь, все прекрасно отлажено, — вернулся к прерванному рассказу фон Клеффель. — Я побывал с инспекцией в нескольких пуффах. Обстановка излишне спартанская, но контингент вполне удовлетворительный, хотя и не дотягивает до уровня офицерских борделей. У нас отбор был жесткий: рост — не ниже 175 см, бюст — В и больше, волосы — светлые, глаза — голубые или светло–серые, манеры — хорошие. И, конечно, это были истинные немки, выросшие в германских землях. Здесь же, как я выяснил, преимущественно фольксдойче. На их примере можно наблюдать, сколь губительно для внешности, языка, манер и чувства долга даже кратковременное пребывание под властью большевиков. Никакой старательности! У меня даже возникло подозрение, что среди них есть полукровки, обманом прокравшиеся в бордель.
— Есть, — подтвердил Диц.
Он считался у них главным экспертом по неарийкам. Скорее он был пробником: если шарахается от девицы, значит, точно — неарийка. Суд нанес ему серьезную психическую травму.
— Моя Гретхен не такая, — поспешил добавить он, — она из Галле, мы почти земляки.
Ему не терпелось поговорить о своей подружке и опередить в этом своего закадычного дружка Кнауфа. Они оба завели себе постоянных подружек, сегодня у них было четвертое свидание под крышей пуффа. И они уже два раза выгуливали своих пассий после работы в городском парке и угощали их пивом. Диц расписал все в красках.
— Ты надеешься, что она даст тебе в кустах по любви? — спросил Юрген.
— Три рейхсмарки — тоже деньги небольшие, — встрял Ули Шпигель, — она и так отдается практически даром, можно сказать, по любви.
— Из любви к искусству, — уточнил фон Клеффель.
— А ведь Гретхен еще отдает половину жалованья в фонд поддержки раненых, — сказал Диц. — У нее очень тяжелая работа. Она очень устает. У них норма выработки — шестьсот клиентов в месяц, это без учета сверхурочных и повышенных обязательств. Но она не жалуется, ведь Гретхен пошла на фронт доброволкой. Она отличная девушка! Мы собираемся пожениться после окончания войны. Никому в голову не пришло рассмеяться.
— Из проституток выходят верные жены, — сказал фон Клеффель.
— И у нее будет пенсия после увольнения со службы, — добавил Вайнхольд. — Ведь она служащая военного ведомства? — Диц утвердительно кивнул. Вайнхольд посмотрел на часы и поспешно поднялся: — Товарищи, половина двенадцатого! Нам пора в госпиталь!
Госпиталь располагался неподалеку от железнодорожного вокзала. В нем и при прежней власти размещалась больница, так что немецкой администрации не пришлось ничего особо переделывать. Лишь сменили медицинский персонал и завезли необходимое оборудование, которое либо отсутствовало вовсе, либо было растащено местными жителями. Да еще посетителей, поднимающихся по центральной лестнице, теперь встречал не Сталин в полувоенном френче, а фюрер, изображенный в полный рост, в длинном кожаном пальто.
Это было довольно помпезное пятиэтажное здание с восемью круглыми колоннами при входе и длинными боковыми крыльями. Раньше оно располагалось в парке, но от него осталось лишь несколько групп берез на задах, все остальные деревья были спилены и выкорчеваны, а клумбы сровнены с землей. Кто–то говорил, что это последствия жестоких боев, развернувшихся у этого здания на первом этапе войны, другие предрекали, что территория специально расчищена в ожидании наплыва раненых с полей будущих сражений. Как бы то ни было, образовался обширный двор, в котором прогуливались выздоравливающие и посетители. Вся территория была обнесена металлической кованой оградой. Решетка была старая.
