Читаем без скачивания Железные игрушки — магнитный потолок - Юрий Невский

Кто они, эти ее соседи, ей безразлично. Сталкивалась с ними пару раз: здрасте-здрасте — и до свидания. Но больше, конечно, слышала. Видно, у них достаточный опыт, поэтому включают радио: постоянный музыкальный фон создает звуковую завесу. Правда, радиостанция явно малобюджетная, на другой день (или скорее, вечер) она знала весь ее однообразно повторяющийся репертуар. Пульс их жизни бьется под тонкой серой кожей стены, словно натянутой между ними. Петр, конечно, курит. Они открывают балконную дверь. Что и говорить, если во всей Европе дым тянет ИЗ помещения — НА улицу, то в России — с точностью наоборот! При так и оставшейся ТОТАЛИТАРНОЙ СИСТЕМЕ циркулирования воздуха дикие сквозняки задувают к ней запах табака.

К тому же, раз у Пети есть мобильный телефон, надо это во всеуслышание демонстрировать.

Выходит на (общий для двух «отсеков») балкон в трусах и майке и, несмотря на холод, что ранним утром, что поздно вечером решает вопросы своих клиентов, сломавшихся или застрявших где-то автомобилистов, консультируя их по телефону. Сам он работает в автосервисе, мастер высокой квалификации. И она стала неплохо разбираться в материально-технической базе автомобиля. Анна также обожает утренние и вечерние мобильные переговоры: хотя на балкон не выходит, но могла бы это делать потише. І^е-то здесь недалеко, в местном Дворце культуры она руководит детским танцевальным коллективом (такое впечатление, что вся здешняя округа тем и занимается, что танцует). Судя по ее голосу, которым выговаривает некоторым родителям (если вовремя не оплачены занятия или ребенок по какой-то причине пропустил их), можно представить, своих воспитанников она держит в кулаке. В кулаке… в котором зажаты… розы? Поздно вечером Петр привез Анну, наверное, после какого-то концерта ее детского коллектива. С розами, которые надарили в каком-то безумном количестве. Восхищенные зрители, надо полагать. (Ингрида заметила розы в туалетной комнате, они свалены в белую пластмассовую ванночку для купания детей и залиты водой.)

Десять минут девятого… Г^е-то от половины девятого до девяти (с минутами) они собираются, уходят на работу. Но это сжатие утреннего пространства! Все же трем взрослым людям нужно провести какое-то время в туалете. Утренние процедуры и все такое. В общем, коммунальный вариант в традициях кондового соцреализма, после того как они с Янисом объехали почти всю Европу, назвать «сервисом с человеческим лицом», можно только при запредельном отчаянии. Но вряд ли Петр и Анна обращают на это внимание. Слушают музыку, курят и пьют кофе… И явно не собираются интегрироваться в евросообщество.

Но время… время?

Что-то не то.

Она вновь глянула на часы. Мерцали цифры. День. Месяц. Год. Время в столицах мира. Но самое главное… сегодняшнее число! Первый день после полнолуния. Ничего удивительного, этот день месяца вошел в ее плоть и кровь, так что накануне вечером по привычке, доведенной до автоматизма, она достала опасную бритву, оставила на подоконнике. Холодное голубоватое лезвие, простая деревянная ручка. Вот уже более четырехсот лет женщины ее рода (этот секрет передавался от матери к дочери) в полнолуние делали то же самое. Удивительная сталь затачивалась, если оставить лезвие при свете полной Луны.

Но у нее вылетело из головы…

Глобальная безопасность, ядерные стратегии, Евросоюз.

Сегодня она должна побрить ноги!

Вздрагивая от холода, сняла термобелье и, накинув халат, заперлась в туалетной комнате. Но… как это сделать реально? Стылое оцепенение охватило снизу, ступни заледенели. Словно по воле злого волшебника, она оказалась внутри «секрета», за зеленоватым бутылочным стеклом, в разноцветной шкатулке с бессмысленными, давно потерявшими свой сказочный флер, «сокровищами». Тусклая пожухлая амальгама зеркала как-то замедленно (показалось, с неохотой) отразила белый рукав халата, ее бледную кисть с зажатым, холодным и отстраненным блеском чуть дрожащего, чуждого здесь своей выверенной красотой и совершенством лезвия. Зеркало подсовывало ей образ какого-то вымороченного психопата-убийцы!

Нет, никакой явной антисанитарии в «месте общего пользования» не было, достаточно чисто. Голая лампочка свешивалась с потолка, выжигая все беспощадным светом… В ванне, поставленной на небольшую банкетку, пламенеют влажные розы. Дурман цветов может свести с ума! Ингрида продолжала стоять в растерянности, не зная, что делать. У соседей бухнула дверь, в прихожке кто-то недовольно засопел… Начинается веселая жизнь!

Брякнула щеколдой, хлопнула дверью, бросилась в комнату. Обезумевший от виброзвонка мобильный телефон ползал по столу, расталкивая спутанные листы рукописи. Да, это встревоженный Янис. Не взяла трубку. Прижалась пылающим лбом к ледяному стеклу… как к холодному боку сжимающего кольцами, страшно и замедленно проползающего, расталкивая гремящие жестью льдинки (эту слюду, мозаику в крови, цепенеющую зимним предчувствием), шершавому тулову полоза времён. Снегопад перестал, грозя превратиться в измотавшую душу ржаво-кислую слякоть, с крыши капало. Что это… что с ней? начинающаяся ангина? температура? проклятие сквозняков? Соленая влага защипала глаза… Отчего так трагично предопределение судьбы? Она, Ингрида, вбита, вставлена в обойму, запрессована в рулевую колонку — и нет ни малейшего люфта, ни йоты пространства для маневра. К черту, глобальное равновесие! Наплевать на расстановку сил в мире! Ингрида плакала по-детски, швыркая носом, уткнувшись в рукав халата. Горькие крупные слезы, одна за одной срывались секундами последнего отсчета и падали… Половина девятого. Сипло и прощально пропела за лесами электричка, убегающая в Москву. Слезы катились по голубоватому лунному лезвию в безвольно опущенной руке.

Как дела, чувак?

Прошагав от «угла» по дороге на Монахово двенадцать километров, я внезапно остановился, как бы налетев на невидимую преграду.

Лесная дорога взбиралась на солнечные перекаты, ныряла в тенистые сумерки низин, разъединяя, словно дорожка замка-«молнии», шумящий влажно, после прошедших дождей, лес. Голубизна неба раскрывалась во всю ширь над резными и зубчатыми кронами, расходящимися постепенно… И казалось, больше ничего нет на свете. Одна лишь дорога, лес, небо.

И комары.

До Монахово оставалось километров восемь.

Эта дорога странно растягивалась, как резиновая. Я выбивался из графика, и из сил тоже. Сказывалась усталость после многодневного похода. А по этой дороге не идти — бежать надо! Несмотря на тяжелый рюкзак, не отдыхая и не останавливаясь. Она пересекает болотистый перешеек полуострова Святой Нос, на Байкале (по сути, от «угла» Баргузинского залива, до «угла» Чивыркуйского). Про себя я называл ее «дорогой смерти». Все дело — в комарах.

Но вот остановился… с удивлением рассматривал то, что привлекло внимание. В придорожной канаве, в кустах.

Заросшая, кособокая могильная оградка с заржавленной, когда-то покрашенной серебрянкой, пирамидкой. Ни крестика, ни звездочки, никакого следа… Что за горемыка нашел здесь последнее пристанище? Кладбищенский мотив (навеваемый под сурдинку нудно зудящих кровопийц) вовсе не прибавлял оптимизма. Из моих глаз текли слезы.

Правда, не от того, что задумался о бренности земного. Некогда думать об этом одинокому туристу, пересекающему каменистые нагорья, блуждающему дикими распадками, непролазными дебрями. Хотя, бывает… убьешься за день, выхлебаешь кружку ледяной воды, разболтав в ней бульонный кубик, мечтаешь забраться в промокший спальник. И почему-то в этот временной промежуток (между «ужином» — и «постелью») они как раз и вползут. Мысли о бренности.

Нет, нет… по лбу катился пот. Смешиваясь с ядовитым антикомарином, которым приходилось то и дело обрызгиваться, пот становился кислотой, разъедающей глаза и кожу. Испытанный до этого химический баллончик раньше действовал «скрылсшибательно». На местных же «летающих пираний» (подозреваю, особый отряд, расплодившийся над этой дорогой и неизвестный науке) производил впечатление лишь первые десять минут. После прошедших дождей разгоралась жара. Серая комариная туча, пронизываемая слепнями и шершнями (мерзость несусветная!), колыхалась надо мной.

«Как же его угораздило-то… — между тем я размышлял над скорбным пристанищем. — Не иначе, разбившийся спьяну водитель. Ведь здесь, как и повсюду на плохих дорогах в России — это национальный экстрим. Упиться и «догоняться». Мчаться за водкой все равно куда. Но, в свою очередь, неслышно шелестящая смерть догоняет беглеца. Легко касается плеча. Подталкивает под руку. Машина летит с откоса». В слепящем мареве яростного дня картинка морочила воспаленное сознание.

Но тут случилась оказия…

Да еще какая!

Позади зашелестело нечто серо-серебристое… (Сверхгигантское комариное облако? шершень-мутант?! сейчас сшибет!) Джип!! Он невероятным образом слился в сгусток, материализовался… Или перед глазами мельтешила мгла-морок? Светящиеся точки? Едкая кислота, каплями повисшая на ресницах? Нет, вполне реальный. Матовый. И покрашен серебрянкой. Сравнение пришло невольно, как только отвел взгляд от придорожной пирамидки.