Стараясь развеяться, стряхнуть наваждение, он ходил быстрым шагом по городу, выбрасывал вперед длинные ноги. Но это не помогало, он ловил себя на том, что ищет Катю в толпе, – не она ли во-о-н там? Он ускорял шаг, почти бежал, задыхаясь, вдыхая морозный воздух и выпуская из покрасневших ноздрей пар.
– Ка-а!.. простите…
Не она – ошибся… Незнакомая девушка оглядела его смешную фигуру, улыбнулась, пожала плечами.
Павел ходил по Арбату, заглядывал под арки. «Может быть, она там? Нет, и здесь Кати нет. Да и что она стала бы тут делать, скажите пожалуйста… от кого прятаться?» Он шел мимо ресторана «Прага», мимо притоптывавшей на морозе очереди и неприступного швейцара в чем-то зеленом, обшитом золотым позументом. «А может быть, она в ресторане? Сидит одна с томным видом… А тут, неожиданно – я! Подхожу: «Здрасьте!.. Не занято? Ах! Какая встреча! Нет, что ни говорите – это судьба…»
Непринужденно присаживаюсь: «Люблю, знаете, посидеть, отдохнуть в хорошем ресторане, послушать музыку… в приятной компании…» Элегантный жест: «Официант… э…» А что же я закажу? Сколько у меня денег? Нда… не густо, ресторан мне не по карману… Хм! В таком случае, – мне кажется, Катя пошла в кино…
Павел покупал билет в кино, томился в жаркой темноте под жгучими индийскими страстями и, не выдержав, шел по ногам, чертыхаясь и извиняясь, наружу.
Он опускался на эскалаторе в метро. Вдруг ему показалось, что впереди – Катя. Он побежал, прыгая через ступеньки, сбежал с эскалатора, – навстречу надвигалась толпа, – он нырнул, стал барахтаться, бороться с течением, – вот-вот прорвется… Его подхватило, понесло, прижало к стенке… Еще рывок… Но двери захлопнулись, он налетел на стекло, ткнулся в расплющенные, испуганные лица. Внизу лязгнуло, впереди свистнуло, поезд дрогнул, пошел… Быстрее, быстрее! С визгом и топотом умчался в черный зев тоннеля… Павел сделал несколько шагов вслед, но потом, опомнившись, стал просто прохаживаться взад-вперед по перрону…
Куда бы он ни шел, где бы ни был, всегда мысль его возвращалась к одному, от этой мысли невозможно было избавиться, он убегал, но она везде настигала его.
Он вспоминал, как он сидел на семинаре, показывал, что он увлечен тем, о чем рассказывает и что пишет на доске преподаватель, – он приподнимал за дужку очки, ставил стекла под углом, чтобы лучше видеть. В это время его жгло: рядом, справа – Катя; ни о чем другом он думать не мог. Катю вызывали к доске – он делал сосредоточенный вид: его интересует только то, что она там пишет, Катя писала что-то такое… Преподаватель хватался за сердце, бледнел и садился на стул, аудитория замирала… Катя кокетливо поправляла прическу, – полагая, что это произошло потому, что все восхищены ею, все просто от нее без ума…
Катя – шатенка, с волосами, падающими на плечи, с огромными живыми карими очами, с очками на пол-лица. В синеватых стеклах очков отражаются бликами, голубыми тенями – дома, люди, деревья, – за голубыми деревьями мелькнул Павел, мелькнул и растаял, отплыл тенью за ободок…
Почему она пошла учиться на Физический факультет? Что ее привлекло в физике? Когда-то она поступала в Театральный институт, мечтала о цветах, о кулисах, овациях… но не получилось.
Сорвалось все случайно, хотя и по ее вине. На экзамене, когда читала стихотворение, она очень волновалась, от страха закрыла глаза и жестикулировала так, что задела вазу с цветами, стоявшую на столе перед членами комиссии. Ваза упала. Катя продолжала читать, размахивая руками, но приемная комиссия была занята спасением бумаг от воды, выплеснувшейся из вазы, а до Катиной игры никому не было дела.
Нужно было куда-то поступать, – куда? все равно!.. Вот она и пошла на Физический факультет, – привлек маленький конкурс и то, что ехать от дома до факультета без пересадки на одном троллейбусе… Каждый день… скрип-скрип… двери открываются, двери закрываются, следующая остановка…
Троллейбус идет по проспекту Вернадского – дома, котлованы, новостройки… в сиреневое небо упираются подъемные краны… Заборы, склады… Троллейбус сворачивает на проспект Ломоносова. Свет, падавший в верхние изогнутые стекла под косым углом, повернулся, рассеялся золотыми пятнышками, которые весело замельтешили в салоне по лицам и одеждам, – троллейбус вошел под сень университетской аллеи.
Следующая остановка – Университет… Куда ее привез троллейбус? Ей же нужно было совсем не сюда! И зачем ей физика?..
Она стала играть в Студенческом театре, а на факультете, во время перемен между парами – стала репетировать, отрабатывать роли…
В партнеры определила – Павла, первого оказавшегося рядом, – он такой смешной, неловкий – весь в комплексах: отгородился от всего наукой, уткнулся в учебник, – о жизни, наверное, судит по школьному Пушкину, в крайнем случае – Толстому, которого прочел через страницу и напрочь забыл; от чтения в голове остались лишь осколки, вроде онегинского слова «сплин», обращения «сударь» и прочего, – все это его сбивает с толку, никак не связано с окружающей жизнью, которой он сторонится, которую не принимает. Вот его-то и интересно растормошить, – сыграть с ним в паре.
Ее реплика:
– Э-эй, милостивый государь! Ты что? Ты в каком столетии находишься? Ну-ка, пересаживайся из кареты в троллейбус! Брось монокль, оглянись, – видишь? Ни одной Татьяны, Ольги, Наташи Ростовой. А если все же и есть – им следует скорее, теряя бальные туфельки, подобрав кринолины, бежать из гостиных на дискотеку!
Его реплика:
– Прости, Катя, – не могу! Нет сил. Мне тяжело в вашем веке, трудно дышать – у вас такой смог! Мне тесно в ваших домах, неудобно в ваших одеждах… Лучше я останусь в своем столетии… Для тебя это игра, а для меня – очень серьезно… Ты поиграешь и отбросишь в сторону, оставишь меня одного на обочине, – будут мимо нестись свирепые автомобили – ревя, брызгая грязью, не будет ни одного извозчика…
– Ах, как это скучно… – вздохнула Катя.
Ее троллейбус скрипнул дверями, мягко тронулся с места. По троллейбусным стеклам проплыли бледные отражения остановки и одинокого человека, который даже не попытался взойти на подножку; отражение сдвинулось, по стеклам пробежали линии и пятна – сплетения ветвей аллеи.
– Прости, я остаюсь… Не х о ч у!..
Но уже засосало, подняло за облака, закрутило и бросило… Павел очнулся, стал проситься обратно, бегал по коридорам, ломился в запертые двери… – Я не могу, не хочу жить в вашем веке!
Пустите! Еще не поздно! Верните меня! – Но вопрос его не подлежал обжалованию, шлагбаумы на всех дорогах были опущены… Да и сами дороги заросли бурьяном, заколодели, обвалы завалили, перекрыли горные перевалы, – нельзя, невозможно вернуться, нет пути ни конному, ни пешему…
– Отпустите! Я не буду терпеть! Я не могу больше!!!
Нужно что-то делать, нужно действовать, действовать! Павла подхватило, закружило… Он сам не заметил, как оказался рядом с университетским Дворцом Культуры, – да-да, надо пойти на репетиции Студенческого театра, – нужно все, все сказать Кате.
Нужна ясность! Пусть все станет просто и понятно. Самое худшее – это неизвестность, – неизвестно с чем, против чего бороться. Зачем, зачем это ей? Ей приятно мучить? Или это просто неосторожность, просто она проходила мимо и сделала это невзначай, не придавая ничему значения.
Павел вошел в зал, сел на последнем ряду и стал следить за репетицией. Через сцену была протянута веревка, на которой сохло белье, позади закручивалась на второй этаж лесенка, виднелись раскрашенные фанерные приступочки, подвешенный вверх колесами велосипед, посреди сцены лежало жестяное корыто, рядом – ржавая буржуйка (весь этот хлам, очевидно, был принесен со свалки). Действие разворачивалось в двадцатые годы, в замоскворецком дворике.
Седой режиссер с плохо выбритым лицом, жесткими глазами, делая резкие движения, ходил перед сценой; одну руку он заложил за спину, другую выбрасывал вперед; лицо его нервно подергивалось, говорил он морщась, углом рта:
– Энергичнее! Неужели никто из вас не жил в коммуналке? Неужели никто не знает, что это такое? Сергей! – он обратился к парню в кепке, в порванном трико, с подтяжками на голом теле. – Сергей, что же ты? Ты ж в общежитии живешь! Ты что, не знаешь, как финку в руках держат? Вот так надо! – Режиссер взял финку, улыбнулся как-то особенно, сладенько, ноги его напружинились; он, вытянув руку, разрезал лезвием воздух перед собой. – Вот та-а-ак надо! Так, а не так! Ты что, брат, хлеб резать собрался? Ну, давай, Сергей! Давай, родной!
Сергей сунул в уголок рта бычок, снял с плеча гитару и лихо ударил по струнам:
Сын поварихи-и-и… и лекальщика-а-а…
– Ну, давай же! давай! – Режиссер все еще держал перед собой финку, словно собираясь кого-то зарезать.
