Если ты поднялся над верхушкой столба и повернулся на месте, что здесь хвалить или порицать? Но все же скажи мне, как можно подняться выше верхушки тридцатиметрового столба? Ага!
Мумон говорит, что, если мы прыгнем с верхушки столба, своего собственного или столба другого человека, мы можем любить наших врагов, потому что у нас их больше нет. «Все вещи трудятся вместе во имя всеобщего блага». Здесь мы должны остановиться и не цитировать дальше, как сделал Вордсворт, сказавший:
Все, что созерцаем мы,Исполнено блаженства.
Но это всего лишь слова. Мумон спрашивает у нас, как нам прыгнуть из смерти в жизнь. Кто-то грубит, кто-то хнычет, у кого-то плохой характер; как нам реагировать на это? Этот вопрос напоминает вопрос Сэкисо. Чтобы на него ответить, мы должны приложить немало умственных усилий. Продолжать стоять на нашем (на первый взгляд) высоком пьедестале недостаточно. На самом же деле мы не находимся на верхушке столба, мы утопаем в трясине самовлюбленности и блуждаем среди колючих зарослей мыслительных построений. Только воля может освободить нас, но наша воля не может освободить других. Другие останутся бестолковыми, полными заблуждений, равнодушными, вульгарными и раздражительными.
СТИХОТВОРЕНИЕ
Если [третий] глаз на лбу затуманен,Мы принимаем отметку на весах за сам вес;Мы отказываемся от души и телаИ вслепую ведем за собой слепцов.
Глаз Будды находится над нашими двумя глазами. Вначале это был глаз на лбу Махесвары, восьмого из двадцати дэв. Затем этот глаз стал символизировать единство за пределами двойственности. Таким образом, в буддизме выражение «видеть одним глазом» противоположно по смыслу английскому слову one-eyed (одноглазый), которое означает «ограниченный», «неспособный видеть вещи в перспективе».
Третий глаз есть у каждого. Все живые существа и даже неживые объекты наделены им. Все пользуются им, сами того не подозревая. Именно с помощью этого глаза мы читаем поэзию и, как это ни странно, слушаем музыку. Можно даже сказать, что этот глаз видит вещи, каковы они есть, поскольку вещи предстают перед нами в своем подлинном виде (только) тогда, когда мы видим их этим глазом.
Конец стихотворения интересен. Зрячие ведут зрячих; слепые ведут слепых. Все ведут и всех ведут. Выражение «слепец, ведущий за собой толпу слепцов», происходит из Нирвана-сутры (глава XXIX), но вопрос Сэкисо возник, скорее всего, в результате наблюдений за уличными акробатами, которые были популярны в старом Китае (их изображения сохранились, например, на посуде, которая хранится в Храме Сёсоин в Наре). Эти акробаты проделывали разные трюки, стоя на верхушке столба, который держал на голове другой человек. Дзэнские мастера, наблюдая за такими представлениями, думали: «Какой замечательный талант! Но в дзэн нужно пойти дальше этого!»
Случай XLVII. ТОСОЦУ ЗАДАЕТ ТРИ ВОПРОСА
Действующие лица
Тосоцу (Доу-шуай, 1044–1091) стал священником в молодости. Вначале он изучал буддизм хинаяны и махаяны, а затем дзэн.
Однажды он посетил Сюти в храме Кайэйдзи. После короткого разговора с гостем Сюти понял, что Тосоцу получил хорошее образование.
— Я вижу, ты выдающийся человек. Но скажи мне, почему ты разговариваешь и ведешь себя, как пьяница?
Тосоцу покраснел, на лице у него выступил пот, но все же он ответил спокойно:
— Прошу вас, не отказывайте мне в вашем милостивом сострадании.
Сюти продолжал разговаривать с ним, испытывая его, задавая вопросы, которые чаще всего приводили Тосоцу в замешательство. Впоследствии Сюти позволил Тосоцу приходить к нему для собеседования.
Однажды Сюти сказал ему:
— Встречался ли ты с Игу из Хосё?
— Я читал его Изречения, и этого для меня достаточно. Я не хочу встречаться с их автором, — ответил Тосоцу.
— А как насчет Кокубуна[189] из Тодзана?
— Кандзайси?[190] Этот болван в панталонах, воняющих мочой? Разве от него можно ожидать чего-то хорошего?[191] — спросил Тосоцу.
— Тебе пришло время сделать вонь панталонов Кокубуна своей, — сказал Сюти.
Тосоцу подчинился его велению, отправился к Тодзану и не возвращался, пока не постиг его дзэн. Когда он вернулся к Сюти, тот спросил у него:
— Теперь, когда ты увидел жителя Кандзан,[192] что ты можешь сказать о Великой Вещи?[193]
— Если бы не ваше наставление, я бы прожил в заблуждениях до конца своих дней, — сказал Тосоцу и поклонился Сюти.
После этого Тосоцу стал настоятелем храма Тосоцудзи, от которого и получил свое имя. Когда Тосоцу родился, Сэтте было шестьдесят пять лет. В 1063 году, когда Тосоцу было двадцать, родился Энго. Когда Тосоцу было двадцать три, Вильгельм Завоеватель одержал победу при Хастингсе. Умирая, Тосоцу написал стихотворение:
Восемь и четыре десятка;Мне нипочем святые и грешники —Но не потому что я был героем,А потому что дороги Рюана[194] ровны.[195]
СЛУЧАЙ
Тосоцу воздвиг три препятствия, спрашивая у монахов:
«Чтобы избавиться от иллюзий и познать истину, вы должны постичь вашу подлинную природу. Но где она в это самое мгновение?»
«Когда вы постигаете вашу подлинную природу, вы освобождаетесь от жизни и смерти. Но когда меркнет свет ваших глаз,[196] как вы можете избежать жизни и смерти?»
«Освободившись от жизни и смерти, вы знаете свой путь после смерти. Но когда четыре элемента распадаются, где вы оказываетесь?»
Вопрос души и ее бессмертия, кажется, возникал и представлял собой проблему в самом начале дзэнской истории. Будда отказался отвечать на него, сказав, что рассуждения на эту тему не имеют смысла. Но даже если согласиться с Буддой в отношении нашего личного существования после смерти, смерть тех, кого мы глубоко любим, делает этот вопрос актуальным. Однако Тосоцу не дает нам ответов в обычном смысле слова. Фактически он только задает вопросы, как Шекспир; вероятно, он считает, что смысл жизни в том и состоит, чтобы отвечать на вопросы о смысле жизни. Перефразируя Конфуция, можно сказать, что, если человек видит вопрос утром, он может умереть без ответов вечером. Но можно сказать об этом и по-другому: мы пытаемся ответить на вопрос, чтобы лучше понять сам вопрос. Ответ — это средство; вопрос — это цель.
Суть первого вопроса в том, где пребывает наша «природа», которую мы должны «постичь». Ответ на него довольно прост: это сама Природа. Такой ответ имеет научное подтверждение. Эддингтон говорит:
Субстанция сознания не разбросана по пространству и времени; пространство и время являются частью циклической схемы, которая по существу проистекает из нее. Но мы должны предположить, что так или иначе эта субстанция делится на части. Она достигает уровня сознания лишь в некоторых местах, но из этих островков построены, все наши знания. Помимо прямого знания, содержащегося в каждой самосознающей области, есть еще знания, полученные с помощью логического вывода. К последнему типу знаний относятся наши представления о физическом мире.
Но дзэн не признает «знаний, получаемых с помощью логического вывода». Дзэн стремится к прямому познанию физического мира, и достигнуть этого познания можно лишь очень ненаучным путем: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12, 24). «Да будет не Моя воля, но Твоя» (Лк. 22, 42). «Блаженны (то есть всезнающи) нищие духом» (Мф. 5, 3). Поэтому дзэн прав в том, что нужно сторониться не только философии и науки, но также и литературы, искусства, музыки и культуры — всего того, что обогащает жизнь. Ведь все это «дано будет вам», когда вы достигнете нищеты, о которой говорил Экхарт.
Вторая проблема в том, как вы можете освободиться от изменений, если в каждое мгновение вы сами изменяетесь физически, ментально, духовно, глубинно. Первое препятствие связано с пространством; второе — со временем. Как можно освободиться от смерти, если мы каждый день приближаемся к могиле? Как мы можем освободиться от жизни, если мы живем свою жизнь самым лучшим образом? Свободу от смерти можно себе вообразить, если предположить, что в будущем возможно бессмертие, но как мы можем освободиться от рождения, если мы уже родились? Введение в рассмотрение прошлых жизней, как и будущих, не отвечает на вопрос, а лишь уводит в сторону от него.
И снова ответ здесь очень прост. Мы должны жить с жизнью и умереть со смертью, не отделяясь от них. Проблема страдания неразрешима, потому что мы воображаем себя в стороне от боли и смерти, противопоставляя себя им. Но освободиться от изменений мы можем только в том случае, когда отдаемся им. Так учит Шелли.
