– Значит, ты осел.
– Есть немного, – не стал спорить Кузниц и посмотрел на часы. Вылет рейса «шеш хамеш ахад»[80] на Тель-Авив задерживался уже на два часа – об этом только что объявили сначала по-украински, а потом на английском и на иврите.
– Шеш хамеш ахад, – сказал он вслух. Это экзотически звучащее на иврите числительное почему-то очень ему понравилось – оно вызывало у него смутные и, надо признать, дурацкие ассоциации – Шехерезада, бани какие-то турецкие, верблюды, Лоуренс Аравийский.
Ариель, прищурившись, окинул его оценивающим взглядом и сказал:
– Ну, чистый Лев Иудеи!
Кузниц промолчал.
Они летели в Израиль и летели с весьма неопределенной миссией. Командировка эта свалилась на них неожиданно, и Кузниц, по-видимому, не без основания, узнавал в ней руку IAO и Эджби, хотя ребятам о своих подозрениях пока ничего не говорил. Им было приказано связаться с военным атташе в Иерусалиме для получения дальнейших распоряжений, но какие это будут распоряжения, начальство не знало или не хотело говорить.
Вылететь в Тель-Авив удалось только поздним вечером, и Ариель к этому времени достиг уже такой кондиции, что едва уговорили израильтян пустить его в самолет, и когда наконец пустили, он плюхнулся в кресло и вскоре уже храпел. Хосе сел рядом, чтобы, как он выразился, контролировать ситуацию, а Кузниц устроился отдельно, съел довольно скудный по военному времени обед (он же ужин) и заснул, успев перед сном подумать, что вот опять он попал в орбиту армейских дел и все его мечты о творческой свободе останутся такими же нереализованными, как его незаконченный роман, оставшийся лежать дома в пыльной папке. Проснулся он, только когда сели в Тель-Авиве.
Тель-Авив выглядел настоящим прифронтовым городом – это ощущалось уже в аэропорту: несмотря на раннее утро, в здании аэровокзала был полумрак, окна закрывали защитные сетки и щиты светомаскировки, и они едва нашли свою багажную «карусель»; военные в форме разных родов войск были повсюду – стояли в очередях на вылет, собирались группками возле касс и справочных, бродили без видимой цели по залу; многочисленные патрули проверяли у всех документы.
Когда они получили наконец свой багаж и вышли из здания, оказалось, что недавно закончился ракетный обстрел, но разрушений не было видно, только на площади перед аэровокзалом горел подожженный «скадом» автобус – праздничное оранжевое пламя облизывало его почерневший остов и кудрявые клубы черного дыма поднимались в блеклое рассветное небо.
Встречавшие их израильтяне – живчик-майор и мрачный лейтенант из Шин Бэт[81] – чуть ли не бегом потащили их в переулок, запихнули в стоявший там внушительный «хаммер» и скоро они уже мчались под вой сирены по пустым улицам.
– Надо бырзо,[82] – сказал один из встречавших, болгарский еврей Абба Гольцман – вертлявый брюнет с мятыми майорскими погонами, и продолжил на иврите, обращаясь к своему товарищу – мрачному, как и положено переводчику, лейтенанту Леве, фамилию его Кузниц не разобрал.
Толстый лейтенант Лева внимательно выслушал длинную тираду своего начальника, в которой часто повторялось слово «Ерушалаим», и флегматично промямлил:
– За касками заедем – простреливается дорога на Иерусалим, – после чего замолчал и молчал потом почти всю дорогу.
Заезжали куда-то за касками, которые принес шофер и которые оказались всем велики, кроме Кузница. Ему каска оказалась мала, и после нескольких безуспешных попыток ее надеть под насмешливыми взглядами всей компании он положил ее на колени и стал смотреть в маленькое окно джипа.
Война чувствовалась везде – на перекрестках улиц стояли зенитные комплексы, окруженные баррикадами из мешков с песком, а когда выехали за город, то на дороге встречались одни военные машины, и очень часто, с промежутком буквально в несколько километров, их останавливали на блок-постах.
Ехали они «бырзо» в точном соответствии с указаниями живчика-майора, который оставил почти безуспешные попытки общения с ними через немногословного переводчика Леву и переключился на водителя, обращая к нему длинные эмоциональные тирады на иврите, сопровождаемые настолько бурной жестикуляцией, что один раз у майора слетела нахлобученная на лоб каска.
За каждой тирадой следовала реакция водителя – он то включал на полную мощь сирену, с воем обгоняя колонну машин, то совсем выключал ее и джип еле плелся в хвосте колонны. Смысл этих действий оставался для Кузница неясным, и он так и остался бы в неведении, если бы до объяснения не снизошел Лева.
– Мы должны быть в Иерусалиме в точное время, – сказал он, – не раньше и не позже, – и до самого Иерусалима не произнес больше ни слова.
Они въехали в Иерусалим с запада, со стороны холмов, поросших оливами со скрюченными, бугристыми стволами и стройными растрепанными пиниями. Когда дорога поднялась на очередной холм, водитель, повинуясь многословному приказу майора, остановил джип, майор обернулся на сиденье и произнес что-то на иврите, явно обращаясь к Кузницу и его товарищам.
– What is it?[83] – спросил Кузниц.
Очнулся Лева и перевел:
– Мы здесь вас оставим. За вами должны приехать.
– Кто? – спросил Хосе.
Лева перевел вопрос майору, и тот выдал очередную длинную фразу.
– Мы не знаем, – внимательно выслушав начальство, сказал Лева.
– Тебе бы это… в Спарте или где там жить – лаконичный ты наш, – возмутился Ариель. – Кто за нами приедет? Как мы его узнаем?
– Они сами вас найдут, – ответил Лева, не консультируясь на этот раз с начальством.
Хосе возмущенно хмыкнул, снял свою каску и, вручив ее Леве, не прощаясь, выпрыгнул из «хаммера». Ариель, выругавшись себе под нос, последовал за ним. Кузниц положил каску на сиденье и сказал:
– Что ж, до свидания.
Майор козырнул, а Лева неожиданно протянул ему руку:
– Удачи!
– И вам, – Кузниц пожал протянутую руку и спрыгнул на землю.
Как только он захлопнул за собой дверцу, «хаммер» с ревом рванул с места и скрылся за поворотом.
Они стали на обочине шоссе – на противоположной стороне была скальная стенка, а с их края – крутой обрыв, отгороженный хлипкими бетонными столбиками. Под обрывом в утренней дымке на открытой в сторону Мертвого моря плоской и пустынной долине лежал Иерусалим.
– Ты что-нибудь знаешь? – спросил Хосе Кузница, когда они, как по команде, одновременно закурили. – Это же явно твоего Абдула штучки.
– Не знаю я ничего, – возмутился Кузниц и добавил, помолчав, – но тоже думаю, что тут без IAO не обошлось.
– И что будем делать? – спросил Ариель.
– Ждать, – сказал Кузниц и подошел к краю обрыва.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
