Или же, сказала кошка, у которой впервые за время нашего знакомства появилось хоть какое-то мнение, это история о кровосмешении. Мне она напоминает фильм «Психопат», только конец у нее другой. Юноша бежит от удушающих объятий девочки с бабушкой, но потом возвращается в юдоль слез, ибо с неизбежностью обречен на нее. Фрейдистская драма, тютелька в тютельку.
Пропащие души! — выпалил Ханс, после чего все мы умолкли.
VII
Лишь много позже я поняла, что доброта Ханса ко мне могла объясняться его пристрастием к пропащим душам.
Я шла к салону Риты сквозь разгулявшуюся пуще обычного метель. Я даже ног своих, шагая, не видела и потому продвигалась вперед, цепляясь за слепую веру, за надежду, что не свалюсь в открытый люк и не попаду под колеса грузовика. Ветер выл и дрался — и наконец вырвал из моей руки зонтик и зашвырнул его бог весть куда. Я сильно замерзла и потому прибегла к известному трюку: когда вы впускаете в ваше тело холод, чтобы изничтожить его.
Впав в отчаяние, я заскочила в лавку антиквара по имени Фиске. Лавка была маленькая, унылая, в ней пахло стародавней пылью и паутиной. Фиске вышел из ее глубин, чуть улыбаясь, сжимая в кулаке корки белого хлеба. Чем могу быть полезен? — учтиво осведомился он. Я объяснила, что всего лишь искала временное убежище, но буду рада порыться в вещах, выставленных им на продажу.
И то сказать, «Древности Фиске» оказались раем для человека, любящего копаться в старье. Здесь были чучела сов и мартышек, войско книг с потрепанными корешками, множество шкатулок — керамических, из перегородчатой эмали, из слоновой кости, — флакончики для духов, охваченные по окружности цепочкой полудрагоценных камней, коллекция чернильных перьев, одежда девятнадцатого столетия, среди которой особенно выделялся костюм трубочиста, надетый на безглазый манекен.
Лениво разглядывая деревянную шкатулку, разукрашенную кем-то с помощью инструмента для выжигания, что были в ходу посреди двадцатого века, — на крышке шкатулки красовался бобр с торчащими вперед зубами, а под ним криво выведенное слово ЗУБОЧИСТКИ, — я испытала приступ дежавю, настолько сильный, что мне пришлось схватить Фиске за руку, чтобы удержаться на ногах.
И даже усевшись в покойное кресло, которое предложил мне добрый Фиске, я не смогла одолеть этот приступ. Все в лавке казалось мне странно знакомым — шкатулки, ручки, одежда и уж тем более книги. Я сидела и рассеянно вглядывалась в их потертые корешки, пробегая глазами по названиям, которых никогда не слыхала. И все равно, они были знакомы мне, как становится вдруг знакомым рассказ, когда доходишь до его середины и не можешь избавиться от чувства, что уже читала его…
И потому я почти не удивилась, заметив сборник сказок X. К. Андерсена, проиллюстрированный затейливыми картинками Кая Нильсена. Именно из такого томика мама и прочитала мне «Снежную Королеву» — сказку, внушившую мне ужас, не меньший, чем тот, что навевался мамиными духами.
В предпоследней (насколько я помню) сцене сказки Снежная Королева говорит маленькому Каю, что если он сумеет сложить из кусочков льда слово ВЕЧНОСТЬ, она вернет ему свободу. Каю это сделать не удается. Но появляется Герда и растапливает его сердце жаром своей любви.
Фиске сказал: Могу отдать вам эту книгу со скидкой. Но я не знала, хочется ли мне ее получить. Меня так долго здесь не было, я выполняла большую работу, чье качество определить затруднительно. Основной ее корпус хранился в доме далеко от города, — а у меня остались одни отходы, и, как уже было сказано, в них я никакого смысла больше не видела. Воспоминания о них, запертых в чемодане, даже сейчас приводят мне на ум череду стен, исписанных непонятными, жалкими каракулями.
А вот воспоминания о сыне, приводят мысли о море…
Когда его видели в последний раз, он жил в черной «камри», страшно тощий, и выпрашивал еду, высовывая руку из окна машины. Лицо мальчика, сообщал ворон, запеклось в презрительную маску, когда же прохожий отказывался опустить доллар в его протянутую руку, сын плевал в него. Эти гнетущие сообщения уничтожили во мне всякую память о море, хотя сам сын уходить из глубин моего сознания не желал, как ни старалась я изгнать его.
О красота, о грусть! — подумала я ни с того ни с сего. Возможно, впрочем, причина была в том, что перед глазами моими мелькнул прекрасный мальчик, сооружавший замки из песка. Колени его были ободраны.
Снег так и шел. Наверное, он будет идти всегда. Трудно сказать, что нам следует делать в каких бы то ни было обстоятельствах, и уж тем более — когда мы вынуждены сражаться с превосходящими силами погоды. Колени он ободрал, упав с велосипеда.
Я промыла их перекисью водорода, залепила полосками пластыря. Мир сверкал совершенством, море оставляло на берегу усища белой пены. Скоро мы пойдем домой, приготовим сэндвичи, станем рассказывать друг дружке сказки. Читала ли я ему сказку о Снежной Королеве? Не думаю. Она испугала бы мальчика.
Хотя моя мать, до жути походившая на Снежную Королеву, ее мне читала.
В те дни я пошла бы на все, чтобы защитить сына.
Встретившись с ним сейчас — в проулке, скажем, заваленном снегом, — я не смогу растопить его сердце. Моя любовь, в отличие от Гердиной, охладела. Похоже, мы с ним обречены блуждать раздельными путями во мраке нашей собственной выделки — полуслепые, совсем не те, кем были прежде.
Этим и кончается большинство сказок, печально думала я. Не цветущими розами, не началом лета, не рукой, которую держит другая рука.
Пройдет минута, я отдам Фиске затребованные им деньги, суну книгу под куртку и снова выйду на поле сражения.
* * *
В моем варианте «Снежной королевы» я попыталась вторично использовать некоторые мотивы знаменитой сказки Ханса Кристиана Андерсена — снег, говорящие птицы и цветы, — а заодно и понятия исчезновения и утраты. Мне интересно было не столько пересказать сказку (безукоризненный оригинал пересказывать бессмысленно!), сколько придумать новую историю, мою собственную.
Как и Андерсен, я разбила ее на семь частей, однако на этом буквальное сходство двух сказок более-менее заканчивается. В моей «Снежной королеве» я стремилась передать хотя бы часть того, что всегда зачаровывало меня в оригинале — жутковатое сочетание опасности и тоски по дому, зябкую атмосферу, таинственную и страшную. Самая разительная особенность моей истории — отсутствие самой Снежной Королевы, задуманное мной как своего рода дразнящая пустота в самом сердце сказки, намек на то, что Королева присутствует где-то ещё, не только в обличии наркотиков, которые «совратили» сына рассказчицы, но также и в виде более отвлеченных соблазнов тоски по молодости и любви.
Я ввела в мою сказку и несколько собственных мотивов, почти неприметно связанных со сказкой Андерсена: интерпретация, социальная активность, каналы, по которым к нам приходят воспоминания, и как эти каналы перекрываются. Мой вариант по необходимости фрагментарен, лишен финала…
Я пошла на это не для того, чтобы избежать «и после этого они жили счастливо» сказки Андерсена — просто в соответствии с нашими теперешними представлениями о жизни, рассказчица приходит к приятию неизбежности ее утрат и печалей.
И наконец, мой рассказ — исследование, тщательный досмотр другого текста, погружение в зачаточную, фрагментарную природу нашего опыта, гибридная складная картинка из того, этого, пятого и десятого.
— К. Б.
Перевод с английского Сергея Ильина
Люси Корин
ГЛАЗА СОБАК
Дания. «Огниво» Ханса Кристиана Андерсена
Солдат шагал по дороге, усталый от битв с врагом, довольный, что все закончилось, безо всяких денег шагал он по дороге. Вдоль нее росли деревья, а на обочине там и сям торчали лачуги, нахохленные и сердитые, и перед каждой — дворик, что линялый мешок под ногами. Солдат думал, что идет домой, но в конце пути никто его не ждал. Он прошел мимо хижины, у которой тявкала на веревке собачонка. Не достать ей было до миски, и солдат посмотрел, как песик носится и лает, рвется к ней, а веревка хватает его за горло и дергает назад, и он скулит и снова бросается к миске, и дергается на шее воротник белой шерсти. Солдат видел, что в миске пусто. Шел он дальше, а деревья делались все толще да гуще, все собою заполняли, и кроны сходились все плотнее да выше. Прошел он мимо девочки — та присела перед почерневшей дверью лачуги и ломала ветки на растопку, а сама одета в красивое платье, что превратилось в лохмотья. Видел солдат за потрепанными лентами и драными кружевными бантами, что ткань платья была когда-то яркой, всех цветов радуги, и сверкала. Велики были глаза у девочки, потому что круги вокруг них, но кожа, чумазая от копоти, будто смутно светилась, как и ее платье.
