— Местный директор раньше работал в нашем министерстве, — ответила она. — Это наш старый друг, и мне неудобно было ему отказать.
Они миновали какой-то новый поселок с похожими на кубики домами, крытыми гофрированным железом. Дорога вела к длинным белым строениям, видимо, складам.
— «Миру — мир», — вслух прочитал Руперт.
Этот лозунг можно было прочесть всюду: на алых полотнищах, на стенах домов, над воротами фабрик, его выкладывали белым и красным кирпичом у железнодорожных станций и в городских парках, ежегодно печатали в газетах; был он начертан и на арке при въезде в пионерский лагерь «Артек».
Нину ждали несколько сот молодых женщин и человек пятьдесят мужчин. Они встретили ее веселыми аплодисментами, окружили, завалили цветами. Какие-то люди вручили Руперту охапку розовых гладиолусов. Руперт пожимал чьи-то руки, Федор отошел в сторонку. Толпа вынесла Нину вперед. Все последовали за нею к длинному белому сараю, в одном конце которого стояли грузовики и были сложены мешки и инструменты; остальная часть помещения была чисто подметена и превращена в просторный зал со скамьями, трибуной и красным полотнищем вдоль стены.
— «Мир всему миру!» — снова прочел Руперт.
Федор тронул его за руку и указал на другой плакат: «Мы создадим действительно свободный труд. Ленин».
Чего хотел Федор? Искренне убедить его в благородстве труда? Или вызвать у него ироническое замечание?
— Товарищи! — раздался звонкий женский голос.
Многоголосый гомон в зале стих.
Нину приветствовали продолжительными аплодисментами и такими же аплодисментами, стоя, приветствовали английского гостя, Героя Советского Союза Руперта Ройса.
Нина подошла к трибуне и вынула из кармана листок. Вид у нее был сосредоточенный.
— Товарищи! — голос ее звучал выше обычного.
Руперт подумал, как отнесся бы Лилл к этой сцене: к мужественным молодым лицам вокруг, к хрупкой женщине на трибуне, к дружескому приему, который повсюду оказывали Руперту и который так его смущал!
Он сразу потерял нить того, о чем говорила Нина; до него доходили только отдельные слова, что-то о ледяном Севере и жарком Юге и о рабочих, насадивших эти виноградники. Товарищи в Арктике знают и ценят их труд, людям, которые работают там, в вечных снегах, доставляют на самолетах виноградные гроздья, брызжущие жизненной силой. «Ваш виноград — живое хранилище солнечных лучей, а мы там, лишенные солнца, утоляем свой голод в нем, получая плоды вашего труда».
— Вы все понимаете? — спросила Руперта девушка в белой спецовке.
— Да, понимаю, — поспешил он заверить ее: ему не хотелось, чтобы она переводила.
Нина прочитала одно из своих стихотворений.
Ее наградили громом аплодисментов, и Руперт с удивлением почувствовал, что взволнован. Он видел, как молодые женщины в первых рядах вытирают слезы. Они слушали Нину с напряженным вниманием, самозабвенно. Но он и сам испытывал какой-то подъем. Нина повернулась и посмотрела на чего, он увидел ее бледное лицо и сияющие карие глаза, и ему вдруг пришла в голову мысль, что таких женщин он еще никогда не видел. Правда, минуту спустя это ощущение исчезло — перед ним была та же, привычная Нина, и он по-прежнему пытался проникнуть в ее внутренний мир.
Руперт взглянул на Федора.
— Тедди, — нагнулся он к нему, — это в самом деле хорошие стихи?
— Не знаю, — прошептал после минутного колебания Федор. — Может, стихи и плохие. Не знаю. Но дело не в стихах, а в чем-то другом.
Руперт понял, что дело в самой Нине и в том, что связывает ее с этими людьми. Все они такие же, как она, и она сумела проникнуть к ним в сердце, ответить на какой-то очень важный для них вопрос.
Аплодисменты стихли, Нина глубоко вздохнула. Руперт заметил, как распрямились худенькие плечи и напряглись сильные — для такой тоненькой женщины — руки, покрытые легкими веснушками; он не мог издали разглядеть ее глаза, но знал, каким чистым светом они сейчас сияют — чистым светом чистой души.
— А вам понравились? — шепнул ему Федор.
Руперт неуверенно кивнул. Делая скидку на свое слабое знание языка и даже допуская, что стихи плохие, ему нечего было возразить против того, о чем в них говорилось — против благородных стремлений, уважения к труду и надежды на счастье будущих поколений. Кто стал бы претив этого возражать?
— О чем тут спорить? — ответил Руперт, с какой-то непонятной досадой, он словно пытался убедить в чем-то самого себя. — Я вполне согласен с тем, что она хочет сказать.
В глазах Федора вспыхнул насмешливый огонек. Это задело Руперта. Федор явно подсмеивался над ним. А может быть, это была насмешка над Ниной или даже над ними обоими?
█
Неужели его могло так взволновать плохое стихотворение? Его почему-то обидела эта мысль, и вскоре после того, как они тронулись дальше, он сделал первые пометки ручкой Колмена с невидимыми чернилами; жидкость стекала на бумагу, как разбавленное молоко, и тут же исчезала.
«Эти горы, — начал он, — словно созданы для войны»…
Они подъезжали к Севастополю, преодолевая подъем на каменистую гряду, которая полукругом тянется от Балаклавы. С вершины гряды, где теперь высился Памятник советским воинам, открывался вид на знаменитые своей красотой долины, лежащие к югу, и горы, господствующие над Балаклавой, которая (как многозначительно заметил Федор) была закрыта для туристов. К северу на плоскогорье лежали Инкерман и Севастополь.
Нигде не было видно ни деревца, ни признаков селений или памятников старины — один только монумент в честь советских воинов высился на вершине гряды, да по склонам Байдарской долины тянулись бесконечные молодые виноградники. Два тысячелетия войн опустошили эти места, тут навсегда осела пыль бесчисленных сражений, но земля, как видно, была плодородной, а мягкие теплые холмы так и жаждали трудолюбивых человеческих рук.
Руперт писал чудо-ручкой Колмена на страницах советской книжки в синей обложке под названием «Путеводитель по Черноморскому побережью Советского Союза». Федор и Нина пошли осматривать памятник. Руперт, который вообще терпеть не мог напоминаний о войне, отказался от этой прогулки; он остался сидеть под палящими лучами солнца на краю воронки от снаряда и делал записи на потребу адмирала Лилла: память его начинала сдавать, он уже успел позабыть многие свои первые, наиболее живые, а потому и важные впечатления.
Здесь, писал он, все дышит войной.
Склоны холмов чуть ли не сплошь были изуродованы воронками от снарядов последней войны. Федор здесь воевал. «Танкистом», — сказал он. Он дрался на этих высотах; перед последним сражением, говорил он, ночью можно было читать газету: огонь советских пушек, минометов, «катюш» освещал окрестности, как днем, истребляя все живое в расположении врага.
— Мы оттеснили немцев на Херсонесский полуостров, — рассказывал Федор, — туда, где вы собираетесь искать остатки древнегреческих поселений. Мы загнали немцев на узкую полоску земли: их было пятьдесят тысяч, с танками, пушками и автотранспортом, но судов для эвакуации морем у них не было. Мы разрубили их группировку на части. В разгар нашей последней атаки мой танк подорвался на немецкой мине. У нас было свыше двухсот танков на фронте шириной немногим более километра; мы просто натыкались друг на друга. Когда мой танк подорвался, я выскочил из него вместе с наводчиком — он тоже уцелел, — и мы забрались в немецкий танк с большой пробоиной на боку; водитель на переднем сидении был еще жив, но нам некогда было его вытаскивать. И тут нас шарахнуло снова, и наши санитары потом никак не могли понять, почему мы очутились в немецком танке, да еще вместе с немцем.
Руперт спросил, каким образом Федор стал после войны врачом.
— Я лежал в госпитале, — пояснил Федор. — Война шла к концу. — Я и мои товарищи решили поступить в медицинский институт. Все мы были танкистами; до войны один работал на тракторе, другой был машинистом в Одессе, третий — электромонтером… Пятеро из нас добились своего — получили дипломы врачей. Кое-кто вернулся к прежней профессии. Двое, увы, пристрастились к бутылке. Не знаю, что стало с остальными, — Федор вздохнул.
Федор то и дело вздыхал, поглядывая на эти холмы; Нина слушала его рассказы. Не собирала ли она материал для новых стихов о советском человеке, в то время как Руперт собирал материал для психологической стратегии адмирала Лилла?.. Впрочем, кто поручился бы, что речь идет не о стратегии всеобщего уничтожения?
Эта мысль угнетала Руперта. Завидев приближавшихся Нину и Федора, он поспешил спрятать свою ручку.
— Нам надо торопиться, если мы хотим еще сегодня осмотреть Севастополь и Херсонес! — сказала Нина.
█
Они приближались к Севастополю. У въезда постовой милиционер их не остановил. Федор велел водителю подняться на Малахов курган. Во время Крымской войны эта возвышенность, господствующая над центром Севастополя, считалась ключевой позицией. На вершину кургана они взошли пешком. Старый форт стал сейчас музеем, а старые пушки все еще были повернуты на юго-восток, в сторону английских и французских траншей. С круглой вершины открывался вид на растянувшуюся внизу севастопольскую бухту.
