Николаевича, но, верная принципу – всегда быть с мужем, – добровольно приносила ему жертву. «Я за исполнение долга», – писала она невестке в труднейшую минуту своей жизни. Николай Николаевич устремлялся, поворачивал, снова устремлялся; поддавался неудачам, становился капризен, как пишут мемуаристы, однажды дошел до разрыва с женой – Анна Петровна не соглашалась, спорила, даже насмехалась, но оставалась с ним, хотя и не могла понять той жизни, которую он находил идеальной.
Идеальной. Это не значит просто хорошей, удобной. Слова со временем обесцениваются. «Идеальной» – это от «идеал». Особенно в устах Ге – он постоянно говорил об идеале.
Перебравшись на хутор, он стал пылким хозяином. То, что вызывало иронию Анны Петровны (как и Репина, как и Мясоедова, как и многих других), стало для него необыкновенно важным.
Молотилку новую он, оказывается, купил, потому что молотить лучше прямо в поле, чтобы сократить ненужные перевозки. Или вот радость: «бычков продал отлично – скотов, птиц множество». «Ни минуты не было свободной, – пишет он невестке, – хозяйство и две ярмарки, каждая по два дня и две ночи, без перевода духа. Зато сердце мое хозяйское радуется, и продал я хорошо, и купил, что нужно».
«Хозяйство мое идет прекрасно», – восклицает он. А хозяйство шло неважно. Скоро он напишет уже без эпитета: «хозяйство мое идет». Еще через несколько лет: «Мы бедствуем без дров – собираем всякую всячину на дворе, чтобы топить». И, наконец, – сыну: «Петруша, купи мне материю на штаны». Это уже за год до кончины. Анна Петровна умерла, Ге снова в славе, знаменитые картины написаны. Почему бы не бросить, наконец, хутор, не завести скромную квартирку в Петербурге; поучал бы молодежь – слушателей у него до последнего дня было хоть отбавляй. Но нет. Кончалась выставка, он спешил к себе в степи.
Анна Петровна (как и Репин, как и Мясоедов, как и многие другие) понимала Ге, соглашаясь с ним или не соглашаясь, пока он стоял у мольберта, пока был в сфере искусства, когда же вырывался, – чудачество. И вместе с тем идеал.
Как радовалась Анна Петровна всякий раз, когда он начинал творить. С каким восторгом сообщала, что Николай Николаевич, слава Богу, забросил молотьбу и «затеял картину» – пишет день и ночь. «Всегда это было лучшим временем в нашей жизни, когда Николай Николаевич предавался своей страсти к искусству, всегда тогда такая тишина и спокойствие и точно ясная погода».
Софья Андреевна тоже радовалась: «Лев Николаевич затевает писать драму из крестьянского быта. Дай-то Бог, чтоб он взялся опять за такого рода работу».
Да им ли одним неясно было непривычное? Почти все знакомые Ге считали, что молотьба и всякие вокруг нее «чудачества» противостоят искусству. В самом деле, живописец Ге продает на ярмарке бычков и яблоки – к чему? Да он бы на портретах втрое больше заработал! Нет уж, поверим самому Ге, который всю жизнь только одного и хотел – творить, хотел умереть художником.
А для него молотьба и живопись – две вещи совместные. Он про отъезд на хутор рассказывает:
«…Надо мною тяготел вопрос: как жить? Искусство мало дает, искусством нельзя торговать: ежели оно дает – слава Богу, не дает – его винить нельзя. Все то, что мне дорого, не здесь, на рынке, а там, в степях. Уйду туда – и ушел…
Я думал, что жизнь там дешевле, проще, я буду хозяйничать и этим жить, а искусство будет свободно…»
Думали, он себя закабаляет, а он освобождался. Для него рынок – Петербург. Он предпочитал на ярмарке бычками и яблоками торговать – не живописью.
«Я и в хуторе могу писать…»
От «Петра и Алексея» до портрета Льва Николаевича Толстого за письменным столом – тринадцать лет. До «Выхода Христа с учениками в Гефсиманский сад» и того больше – восемнадцать. Неудачные картины, некоторые неприметные портреты не грех скинуть со счета. Многие портреты, заказные, в обществе не знали. «Христа и Никодима» не видели. Вот и пошло: Ге бросил искусство. Бросил, а на закате жизни снова к нему вернулся.
Нет уж, будем все считать, ничего не скидывать.
1876 год – портрет прозаика и драматурга Потехина. Это по глубине проникновения то же, что портреты Мусоргского или Писемского у Репина. Это разночинная русская литература шестидесятых годов, с ее устремленностью в народную жизнь, с ее бытописательством, с ее несчастными судьбами Решетниковых, Левитовых, Помяловских, – хоть сам Потехин был счастливее своих собратьев, но все они там, на портрете, – люди, измученные неразрешимыми вопросами, поисками большой философии, которой они по складу своего дарования не могли найти, лишениями, водочкой, страдавшие от беспросветности того единственного, о чем они хотели и могли писать.
А в 1878 году – уже первый хуторской портрет: Валериана Иосифовича Подвысоцкого. Год художник обживался, оглядывался (бросил живопись!) – и первого же гостя усадил, чтобы написать с него портрет. «Разговелся», – как сказал один знакомый.
Гость был не простой – старый товарищ. Было время, Ге даже ревновал к нему Анну Петровну, еще невесту. Юрист Подвысоцкий, уже немолодой человек, оставил чиновничью карьеру, отправился в Дерптский университет и как раз в 1878 году защитил диссертацию на степень доктора медицины, Ге убеждал Валериана Иосифовича, что поиски истины следует вести в сфере жизни духовной, а тот, скептически посмеиваясь, вел речь о неколебимой силе и убедительности мира материального, о рациональной науке, которая его разымает и исследует и одна только права.
– Ах, ах, – приговаривал Николай Николаевич, – надо же! Седина в бороду, бес в ребро.
Он так и написал Подвысоцкого, беседуя с ним, написал широко, свободно, «разговевшись», написал ученого с острым, скептическим взглядом, с поседевшей (соль с перцем!) бородой, с этим самым бесом, который «в ребро». Именно так – раскованно: взял и написал небольшого красного «демона» в правом верхнем углу портрета. Непреднамеренное («белый гусь»), упрятанное в глубины тургеневского портрета, на портрете Подвысоцкого обернулось шаловливым красным чертиком и получило материальное воплощение.
В том же 1878 году был заказной портрет Петрункевича, помещика, соседа, но не просто заказной и не просто помещика, единомышленника по Черниговскому дворянскому собранию. Судя по всему, Петрункевич бил симпатичен художнику; Ге сделал его умным, с огоньком в глазах и вместе с тем очень плотским, – Петрункевич на портрете очень сродни репинскому «Протодьякону», которого, кстати сказать, Ге тогда еще не видал.
Потом были еще портреты, знакомых и незнакомых: в малороссийскую глушь приехал знаменитый художник, многим хотелось заказать у него портрет. «Заказы валятся один за другим», – радовалась Анна Петровна.
Но тут придется опять сказать об особенности
