Читаем без скачивания Зажмурься покрепче - Джон Вердон

На взгляд обывателя, Пиггот ничем не отличался от «нормальных» людей. Но Гурни упрямо казалось, что его глаза выдавали что-то важное. Их чернота выглядела почти бездонной. Пиггот полагал, что любые свои желания необходимо поощрять, и считал мир площадкой для их исполнения. Стоит ли говорить, что он оправдывал любые средства, которых это требовало, и нисколько не думал ни о ком, кроме себя. Таким ли Эштон представлял себе идеального психопата с безупречно выстроенными границами?

Сейчас, разглядывая неподвижную радужку на фотографии, Гурни был практически уверен, что Пигготом двигала маниакальная потребность контролировать все, что происходит вокруг. Его представления о порядке были неоспоримы, и любые поступки для воцарения этого порядка — непогрешимы. Гурни решил, что нужно попробовать подчеркнуть именно эту одержимость на фотографии — проявить потайного тирана за невыразительными чертами. Выманить дьявола из-под маски посредственности.

Интересно, не это ли будоражило воображение загадочного коллекционера Йикинстила? Тайное зло за явной безобидностью? Не этот ли контраст казался ему настоящей ценностью?

Портрет убийцы, разумеется, всегда значительно отличался от живого человека. На экране был лишь отпечаток образа чудовища, изрядно обусловленный безобидностью формата. Змей, лишенный яда. Парализованный, заламинированный черт.

Гурни скрестил руки на груди, откинулся в кресле и погрузился в раздумья, обратив взгляд в окно. Когда его взгляд сфокусировался на ярко-алом закате, ему показалось, что по небесной бирюзе размазана кровь. И тут же вспомнил, откуда взялась ассоциация. Южный Бронкс, спальня с бирюзовыми обоями. Жертва перестрелки, которая медленно сползла по стене на пол и оставила там жутковатый развод. Это было его первое расследование. Двадцать четыре года назад.

Вокруг жужжали мухи. Был август. Тело лежало на полу целую неделю.

Глава 39

Реальность и нереальность

Двадцать четыре года он имел дело с кровью и смертью. Целая половина жизни. И даже сейчас, в отставке… Что там сказала Мадлен, когда он расследовал дело Меллери? Что смерть для него более естественная стихия, чем жизнь?

Он, конечно, с ней тогда спорил. Говорил, что дело не в смерти, а в загадке, в желании распутать клубок, потребности, чтобы свершилось правосудие.

Она, разумеется, наградила его своим фирменным скептическим взглядом. Мадлен не верила, что истинную мотивацию можно объяснить моральным принципом, и считала апелляцию к принципам нечестным способом выйти из спора.

Когда он из этого спора все-таки вышел, он сам понял всю правду. Его почти физически тянуло решать задачи, присущие расследованию, и вычислять спрятавшихся за загадками преступников. Им двигало нечто первобытное, безусловное и мощное, и эта сила была куда мощнее той, которая заставляла его думать об удобрении аспарагуса. Только процесс расследования убийств захватывал его внимание всецело и безраздельно. И ничто другое в его жизни не могло тягаться с этой одержимостью.

Это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что это было подлинным увлечением, а ведь столько людей живет, не зная и тени подобной страсти. Плохо — потому что эта страсть с неумолимостью морских отливов уносила его от всей остальной жизни — и от Мадлен.

Он задумался, почему ее нет дома, и попытался вспомнить, не говорила ли она что-нибудь на этот счет — но не смог. Какие вещи на этот раз вытеснили ее? Богатей Йикинстил с его долларовой морковкой? Встреча в бюро и ее влияние на ход следствия? Интригующая многозначительность пролога пьесы Валлори? Внезапное желание паучьей женушки Пегги ему помочь? Эхо испуганного голоска Саванны Листон, сообщающего о пропаже бывших одноклассниц? Какой бы ни была правда, ясно было одно: практически что угодно, а то и все вместе напрочь вытеснило местонахождение Мадлен с радаров его памяти.

Потом послышался звук подъезжающей машины, и он наконец вспомнил: встреча с подружками-рукодельницами. Только обычно она возвращалась с этих встреч гораздо позже. Он отправился было на кухню, чтобы выглянуть в окно, но тут зазвонил телефон, так что ему пришлось возвращаться в кабинет.

— Дэйв, как здорово, что ты подошел! Не люблю общаться с твоим автоответчиком. У меня пара новостей, но ты не пугайся, ничего страшного не произошло, — протараторила Соня, и ее обычное возбуждение чуть-чуть оттеняла нервозность.

— Я собирался тебе звонить, — начал было Гурни, который действительно собирался расспросить ее про коллекционера, чтобы получше подготовиться к встрече завтрашним вечером. Но Соня его перебила:

— Встреча теперь не вечером, а днем, потому что вечером Яй внезапно летит в Рим. Надеюсь, это не сильно порушит твои планы? Если порушит, черт с ними, это важнее. Вторая новость — меня на встрече не будет, — она сделала паузу. Вторая новость явно ее тяготила. Гурни молчал. — Ты слышал, что я сказала? — уточнила она, занервничав еще сильнее.

— Встретимся днем, хорошо. Но почему тебя не будет?

— Да я, конечно же, очень хочу там быть, и я бы охотно пришла, но… ладно, давай я просто перескажу тебе его слова. Яй действительно очень впечатлен твоими работами и даже считает, что ты, возможно, положил начало целому новому жанру, и он очень взволнован перспективами и все такое. Но он сказал буквально следующее: хочу сперва лично познакомиться с этим Дэвидом Гурни и понять, как в одном человеке могут сочетаться художник и детектив, хочу понять, с кем имею дело, прежде чем по-настоящему в него вкладываться, и вообще мне нужно присмотреться к устройству его ума и воображения, причем желательно без посредников и прочих третьих лиц. Ну, я ему ответила, конечно, что меня впервые в жизни столь уничижительно обозвали «третьим лицом» и что меня впервые просят не являться на организованную мною же встречу… но конкретно для него я готова сделать исключение и, так и быть, посижу дома. Такие дела. Дэйв, перестань молчать. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что мы имеем дело с безумцем.

— Это же Яй Йикинстил! Он не безумец, он просто… экстравагантен.

Гурни услышал, как открывается входная дверь, а затем раздается шорох в прихожей у кухни.

— Дэвид! Ты снова замолчал.

— Да нет… а что он имеет в виду, когда говорит, что собирается в меня «вкладываться»?

— Это главная хорошая новость, и это то, почему мне бы страшно хотелось пообедать вместе с вами, но увы, увы. Ты только послушай: он хочет купить все твои работы. Все до единой, а не просто одну-две. Представляешь? Он говорит, что со временем их ценность будет только расти.

— Какие к тому предпосылки?

— Ну, все, что Йикинстил покупает, действительно потом растет в цене.

Гурни заметил чье-то присутствие боковым зрением и повернулся. У входа в кабинет стояла Мадлен и хмурилась, глядя на него. Ее что-то беспокоило.

— Дэвид, ну завязывай с этими невыносимыми паузами, — взмолилась Соня. — Как можно играть в молчанку, когда тебе предлагают миллион баксов на аперитив и сулят несметные богатства в перспективе?

— Ты понимаешь, насколько бредово это звучит?

К беспокойству на лице Мадлен прибавилось раздражение, и она ушла на кухню.

— Ну естественно, это звучит бредово! — воскликнула Соня. — Популярность в мире искусства всегда с примесью бреда. Это такая разновидность нормы. Знаешь Марка Ротко? Который пишет цветные квадратики. Ты хотя бы представляешь, сколько он на них зарабатывает? И какие у тебя после этого еще вопросы?

— Слушай, мне надо обо всем этом как следует подумать. Ладно? Давай я попозже перезвоню.

— Только не забудь, сокровище ты мое баснословное. Завтра — важный день. Мне надо тебя подготовить как следует. Так, ты опять замолчал. Ну, о чем ты молчишь на этот раз?

— Все это кажется каким-то ненастоящим. Словно сон.

— Дэйв, знаешь, что говорят человеку, который только учится плавать? Перестань сопротивляться воде. Просто расслабься и позволь ей держать тебя. Дыши, и поток сам тебя понесет. Вот и здесь так же. Перестань цепляться за эти глупости — настоящее, ненастоящее, бред, не бред, это все просто слова, понимаешь? Поверь в волшебство. Твой волшебник — мистер Йикинстил. У него для тебя много волшебных миллионов. Вот и все. Чао!

Волшебство? Не было для Гурни более чуждого понятия в этой жизни, чем волшебство. Не было понятия более бессмысленного и более пустого. Ничего себе. Волшебство.

Он снова уставился за окно. Небо, которое еще недавно пугало кровавым разводом, теперь погасло и стало розовато-лиловым, матовым, а цвет травы на лугу за домом утратил всякое сходство с зеленым.

На кухне раздался грохот — судя по звуку, крышки от кастрюль обрушились из сушки в железную раковину. Затем Мадлен стала шумно ставить их на место.