Читаем без скачивания Расколотое небо - Анатолий Сульянов

— Видимо, знает.

— Как отнесся Горегляд?

— А что Горегляд? Ему, конечно, легче держаться старых сроков. Что ему прикажут, то и должен делать.

— Горегляд — опытнейший командир, он у самого господа бога заместителем по авиации может работать! Я не считаю зазорным посоветоваться с ним. К этому вопросу мы еще вернемся.

После заместителей и офицеров различных служб выступил Сосновцев.

— Считаю необходимым для уточнения вопроса о сокращении сроков послушать Горегляда. И последнее. Во время вашего отсутствия произошла автомобильная авария, в результате которой капитан Васеев получил серьезную травму.

— Как его самочувствие? — обеспокоенный случившимся, глухо спросил Кремнев.

— Нога в гипсе. — Сосновцев снял очки. — Есть опасения, что полежать ему придется довольно долго.

— Куда же смотрел шофер МАЗа? Пьян был? Таких в тюрьму сажать надо! — Кремнев остановился посреди комнаты. — Какого летчика чуть не загубил! Кстати, а куда ездил Васеев?

— К шефам, — поспешил ответить Махов. — Надо, товарищ командир, подобные поездки ограничить. Меньше будут ездить — меньше аварий.

— Железная логика, — сказал Сосновцев. — Поставим машины на прикол, пусть пешком ходят. Медленно, но спокойно.

— Не иронизируйте, уважаемый Виктор Васильевич. — Махов повернулся к Сосновцеву. — Должен быть и в этом деле порядок. Да, порядок! А в полках и батальонах привыкли к другому: кто куда захотел, тот туда и катит. Надо каленым железом выжигать эту безалаберщину!

— Позволю себе заметить, Вадим Павлович, что разговоры о каленом железе уже изрядно надоели. К сожалению, недостатков в соблюдении уставного порядка еще не мало, не изжиты и происшествия. Но жизнь запретами не остановишь. А вы чуть что — запрет! Выпил солдат в городском отпуске — запрет на увольнение всего личного состава. Случилась неприятность на дороге — автомашины во всей дивизии под замок…

— У тебя все? — Кремнев посмотрел на Сосновцева.

— Все.

— Начальнику автослужбы проверить организацию контроля в частях и подразделениях за выходящими из парков автомашинами и тщательным инструктажем водителей. А о нарушениях правил движения я в ближайшее время проинформирую обком партии. — Достав платок, он вытер лицо. — Завтра летим к Горегляду. Вопросы есть? Махова и Сосновцева прошу остаться, остальным действовать по своим планам.

5

Назавтра утром в палату ворвалась Лида. Подбежала к кровати, обняла Геннадия, заплакала:

— Гена, родной! Господи! Как же так!

— Не надо, Лида! Не надо. Нога скоро заживет, — бормотал он, целуя ее маленькие крепкие руки. — Небольшая трещинка в кости, растяжение мышц. Экая беда…

Сосед-танкист вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Васеев приподнялся на кровати, обнял жену, замер.

— Ну, о чем говорить? Видишь: жив. Значит, все будет хорошо.

Оглушенная свалившимся несчастьем, Лида беззвучно плакала. Казалось, она постарела на несколько лет: вдрагивающие губы, безвольно опущенные уголки рта, напряженный, неверящий взгляд… Ну, как же это, как?.. Еще вчера он был здоров, играл вечером с детьми, утром бегал на зарядку, а сегодня — здесь, на госпитальной койке. «Трещинка… растяжение… Неправда ведь, сердцем чую — неправда. И сегодня, и завтра, и еще много дней тебя не выпустят отсюда…»

Геннадий спросил о детях. Лида не услышала: словно завороженная, смотрела на толстую гипсовую повязку.

— Ах, ты о ребятах, — спохватилась она. — Шалят, как всегда. Я им не сказала о тебе.

— Скажи. Ведь на самом деле ничего страшного не случилось.

— Хорошо, хорошо, — поспешила успокоить мужа Лида. — Не волнуйся. Поправляйся побыстрей — вот что главное. Врачей слушайся, что прикажут — все-все выполняй.

— Ладно, — согласился Геннадий, поглаживая руку Лиды. — Все выполню, лишь бы быстрее подняться.

Лида всхлипнула и отвернулась.

— Не сердись, больше не буду. Погоди, миленький, я за сумкой спущусь, я тебе там всякой снеди привезла.

— Не надо, — засмеялся он. — Лучше посиди… пока не вытурили. У нас тут знаешь какие сестрички строгие.

— Не вытурят, — слабо улыбнулась Лида. — Я ведь тоже медик. Как-нибудь договоримся. — И осторожно, как слепая, провела руками по его лицу.

После того как у Васеева сняли гипс, начальник отделения привел в палату невысокого коренастого мужчину. Госпитальный халат не сходился у гостя на мощной груди.

— Пришлось обратиться за помощью в спортобщество, — сказал начальник отделения. — Вот прислали товарища. В прошлом боксер — теперь массажист. Специалист экстракласса. Задача сложная, Валентин. Как можно быстрее поставьте капитана на ноги, а то меня звонками замучили: Горегляд из полка, Кремнев из дивизии….

— А он что, — массажист прищурил глаз, — позвонковый?

— Как?

— Позвонковый. По звонкам, значит. Ну со связями.

— Нет! — улыбнулся врач. — Летчик он. Какие в авиации связи! Летать ему надо. Ну, знакомьтесь, у меня еще дел невпроворот.

— Ну, летчик, — массажист протянул Геннадию руку, — давай знакомиться. Валентин.

— Геннадий.

— Договоримся так. Я буду ходить через день. Утром и вечером будешь массажировать сам. Как — покажу. Начнем?

Валентин, засучив рукава халата, вынул из чемоданчика баночку с тальком, потряс ею над порозовевшей, нежной кожей и принялся растирать распухшую ступню.

— Ой! — вскрикнул от резкой боли Геннадий. — Вы уж, Валентин, чуть потише — больно.

— Хорошо, Гена, учту.

Пальцы массажиста едва касались ноги, движения стали плавнее и мягче. Особенно осторожными они становились возле маленькой ранки у щиколотки.

— Не заживает?

— Течет, — с трудом выдавил Геннадий и отвернулся.

— Плоховато.

— Не то слово, Валентин. Боюсь, совсем плохо.

— Не отчаивайся! — пытался успокоить массажист. — Врачи разберутся, найдут средство. Потерпи. — Он мягко похлопал по распухшей ноге и накрыл ее простыней. — На сегодня хватит. Отдохни и давай потихоньку ковыляй. Ходишь?

— Хожу. Правда, пока с костылем.

— Где это тебя? — Валентин перевел взгляд на ногу.

— С МАЗом поцеловался, — глухо ответил Геннадий.

— Так это тебя стукнули на повороте к кирпичному заводу? Вот оно что! Шофера я знаю, в одной школе учились. Лихач и за воротник заложить любит. Судить, говорят, будут. Ну, бывай! — Валентин пожал руку Геннадию, попрощался с танкистом и вышел.

Увидев, как изменилось лицо соседа, танкист спросил:

— Болит?

— Колет и жжет, будто раскаленная гайка внутри катается. Это бы все еще можно вытерпеть, а вот с нею что делать? — Геннадий поглядел на ранку у щиколотки, повернулся на спину и уставился в потолок неподвижным отсутствующим взглядом. Так он лежал уже много дней. На редкие вопросы танкиста отвечал нехотя и односложно. Вместо положенных сорока минут физкультурой занимался по часу, утром и вечером. После прогулки, усталый, молча и упорно массажировал припухшую ступню.

О чем бы ни думал Геннадий: об эскадрильских делах, о Кочкине и Сторожеве, о Лиде и детях — все сводилось к кабине летящего самолета. Мысли о полетах вытеснили все остальные, и, чем дольше он находился в госпитале, тем тяжелей и неотвязчивей они становились.

Кочкин и Сторожев приехали вместе с Лидой. Они принесли в палату кусочек такой беззаботной с виду аэродромной жизни, от которой у Геннадия защемило в груди.

— Знаешь, старик, — спешил выговориться Коля Кочкин, — мачты твоего тренажера уже установили. Теперь макеты самолетов и лебедку осталось приделать. Северин сам руководит. Толич у него в помощниках. Через неделю, видно, закончат. Так, Толич?

— Сварочный аппарат вышел из строя, — сказал Сторожев. — Ты-то как? Чего молчишь?

«Зачем мне теперь все это? — отрешенно думал Геннадий, слушая друзей. — Тренажер, мачты, макеты… Не будет теперь для меня места в небе. Пьяная сволочь перечеркнула мою летную книжку…»

— Так себе, — неохотно ответил он. — Как говорят, средне. Между плохо и очень плохо.

— Ранка? — спросила Лида. — Течет?

— Она самая.

В палате стало тихо. Кочкин и Сторожев отводили глаза в сторону, словно стыдились, что вот они здоровы, а их друг…

— Горегляд говорил: начальник госпиталя обещал консилиум созвать, городских врачей пригласить, — осторожно сказал Кочкин.

— Был консилиум. Утром.

— Что сказали?

— Щупали. Спрашивали у врача о лечении. Совещались у начальника госпиталя. — Геннадий посмотрел на часы. — Пошли, на автобус опоздаете. — Тяжело поднялся и, опираясь на палку, зашагал к двери.

Лида и ребята уехали. Геннадий на ужин не пошел. Лежал с закрытыми глазами, и горькие мысли теснились в голове. «Неужели все? Отлетался? Неужели никогда больше не взлечу, не услышу в шлемофоне знакомого голоса Горегляда: «Посадку разрешаю. Проверь заход».