Читаем без скачивания Люди и Нелюди - Виктор Костин

Труды начались со смены тем, стали опять проходить корабли, их оснастку, где что и как расположено. Как-то ощущаю себя, что я уже в мореходке учусь, еще пару месяцев и все, я полноценный моряк, тьфу, мореход подготовленный, хоть на корабль сажай. Последний – мой любимый предмет – математика, хоть одна радость, как-то я уже и соскучился по ней.

Сегодня Натали Сергеевна никого не вызывала, ничего не задавала и вела себя немного странно по сравнению с тем, как обычно она себя вела.

Она просто рассказывала, как зародилась математика. Откуда пришли все цифры и знаки, и это все целый урок. В целом я получил удовольствие, но странное это оставило у меня впечатление. Поэтому после не стал отказываться от собрания. По двум причинам: во-первых, я никуда не иду с ней, урок у нас здесь же, в классе. Во-вторых, меня не поймут одноклассники за стремление побыстрее остаться с Натали Сергеевной на ее занятия.

Поэтому отсидел честно двадцать минут и потом с видом великомученика, идущего на костер… Кстати, не поверите, здесь, в столице, есть такой памятник великомученику, и на него ежегодно возлагается букет цветов, название не помню, что-то с памятью связано. Сам император возлагает вот, если что. Вот, вспомнил, великомученик Фанулий.

Памятник Фанулию, дворянину родовому, но, скажем, сильно обедневшему. История простая до крайности: к нему, «великомученику родовому Фанулию», залез грабитель. Ограбил и убил зачем-то его жену, но вынести ничего не успел, а спрятал хозяину все под кровать. Вроде, испугался и потом и сбежал без ничего, а стража пришла и потащила дворянина якобы за убийство жены на костер, не особо разбираясь, кто виноват. Когда костер догорел, пришел вор и во всем покаялся. По-моему, большего дебилизма я не встречал, хотя да, наш мексиканский сериал в двести пятьдесят серий – там и покруче ахинея бывает. Так вот дальше: его даже не сожгли за это, его наказание было – ходить до конца дней своих и всем рассказывать, в чем он виноват, и каяться пожизненно.

Вся эта история, как по мне, шита белыми нитками, но всем почему-то нравится здесь, и в императорском театре даже спектакль идет каждый год на эту тему.

Там такая любовь, я сам не был, но память Витоли прошерстил. Он три раза был, во как парня-то цепляло, это Витоли, любителя и фаната фут… боло. Я не думаю, что и с остальными дворянами и тем более дворянками по-другому.

Пришел к Натали Сергеевне, она сидела одинокая и грустная.

Стал спрашивать:

– Что случилось? Вроде, нормально все было, может, опять на флоте потери?

– Мой план не удался, – вздыхает.

– Почему?

– Мне с сегодняшнего дня запретили ставить отметки ниже пяти.

– А если не знает кто? – задаю уточняющий вопрос.

– Просто не ставить оценку и все. Поэтому я ничего не могу сделать, обидно вот, – разводит руками.

Я сам строил планы и даже был солидарен с Натали Сергеевной в спасении, да и чего греха таить, и сам же туда не хочу – и что делать? Ведь математика – это единственный профильный предмет, отрицательная отметка по которому учитывается на экзамене при поступлении в мореходку.

Стал расспрашивать, сколько времени реально осталось.

Натали Сергеевна: «Я под подпиской, понимаешь? Я не могу говорить».

«А и не надо, – я отвечаю, соглашаясь. – Я просто спрашиваю: как вы думаете, до нового года ребята досидят в школе или уйдут куда-нибудь? Это же я ничего не спрашиваю, мне же интересно просто, вот и все».

Она улыбнулась: «А, – говорит, – некоторые и после, но большинство только». «– Ну и ладно, – говорю, – будут мои коллеги».

– Дурачок, – ворошит опять мои волосы Натали Сергеевна.

– Почему дурачок? Я вот думаю, кто мне запретит бросить школу и вот взять и уйти в академический отпуск.

– Куда-куда уйти? – она озадаченно-удивленно.

– Ну из школы, – отвечаю – и что я такого сказал, или здесь не так? – Я могу уйти из школы.

– В общем можешь, но родителям что скажешь? – уже заинтересовалась.

– Ну хочу в мореходку вот и бросаю перед ней, пойду по миру вот, э, к энерджазинам съезжу или сплаваю.

– Глупый, во-первых, ни один родитель не заберет ребенка без особого требования, просьбы и причины. Школьника тем более из предвыпускного класса. Так что план хорош, но невыполним. Я вот сама придумала: буду просто читать лекции. Я в институте такое читала старым маразматикам, – чему-то грустно улыбается, – бывшим великим ученым, но за давностью лет, скажем, немного выжившим из ума, – делится своим прошлым Натали Сергеевна.

– Расскажешь?

– Да, если ты хочешь.

– Да, – я, уже довольный беседой, почти трясу головой.

– Понимаешь, в институте, институт-то императорский, – задирает палец, – иногда приезжали старые профессора и бывшие академики. Они хорошие люди, но пожилые и прямо сильно пожилые люди, за сто по крайней мере всем было.

Там был даже изобретатель парового двигателя, самого первого, представляешь, сколько ему лет… было.

Был изобретатель громкой связи и много чего, только они уже ничего не могли, а многие ничего и не понимали уже. – Что-то вспоминая: – Да по «вещателю» я от него ничего и не добилась, хоть и хотела, он такой, такой… никакой он в общем был уже.

Вот для таких я и писала, а главное, потом и читала лекции им, потому как больше никто не хотел. Это ведь вранье, это не работа и не учеба. Это недостойное дворянина занятие, а я читала, меня сначала заставляли, а потом, вроде, и втянулась и привыкла вот как-то.

Кричишь трескучие фразы с кафедры. Как мы благодарны вам, как это улучшило… Что мы благодарны и что улучшило жизнь? Все вранье, и вот это я им читала. Ты просил истории, вот такие истории. – И она заплакала. Плакала долго и навзрыд, я насилу успокоил: «Ну хорошо, ну ничего, маленькая, ну тихо, тихо». Честно, как ребенка уговаривал, кому скажи, не поверят, и это грозная и страшная Натали Сергеевна.

Часть 2. Витоли-Сергей

Потом я ее очень пожалел и погладил, просто погладил. Потом нежно погладил. Потом еще чуть-чуть. Потом поцеловал, потом еще, слизнул слезу. Потом как-то само перешел со щечки на шейку, ведь радом же и уже и ушко нежно прикусил.

Ей это нравится больше всего.

Откуда знаю, ну в этот момент и мне это нравится. Мы как одно целое были с ней в этот момент.

Поэтому, когда я ее ласкаю, это я себя ласкаю, причем я знаю, не всегда знаю как, но всегда могу сам себя поправить. Связь, правда, односторонняя, ну должны же быть и недостатки в этом всем.

Когда я чувствую, что ей-мне или мне-ей уже невмоготу, и она сама снимает с себя трусики, уже и не отворачиваясь и прячась, прогресс, однако. И предлагает пойти к кафедре, но что у нас места – одно, что ли? Предлагаю новый способ. Я сажусь на стул и сажаю ее к себе на колени. Она немного, сначала, правда, и сильно много стесняется. Даже, вроде, хотела совсем отказаться, но два укушенных ушка – и проблема разрешилась к обоюдному…

Больно это, видимо, непривычно все для местных.

Я уже здесь, где надо, проконсультировался, за пироженки, если что, исключительно за пироженки, потому как остальное – это не мое, я столько… это много, короче, мне будет.

Здесь, несмотря на, прямо скажем, многоженство как его не назови теми жрецами с храма Всевышнего, в основном одни пуританские обычаи и тем более одни миссионерские позы, с очень легкими вариациями. Монахи-жрецы – это очень серьезно, с одной стороны, вроде, давай, давай делай детей, и любовницы в ряд стоят, а с другой – чуть в сторону, и такую епитимью наложат, мама не горюй.

Как Бригида раз пожаловалась, «мозги пролечат», ей за что-то уже доставалось, и раза ей, видимо, хватило.

Поэтому мы по чуть-чуть, постепенно и осторожно начали. Она потому как не понимала ничего поначалу и сильно стеснялась, а я, пока приспособился, и тоже лажал, затейник, блин. Все же Витоли маловат и слабоват, мой косяк, но мы же не отступим от и до. Ох и упертый вы, Сергей Полтарев, бываете, когда вам надо и прямо невмоготу уже. Потом продолжили уже как ей больше нравится, уже и не до стеснения нам было вдвоем, а далее… Дальше непонятно все, уже непонятно, где я, а где она, мы как будто меняемся местами, телами, сознаниями.

Сначала ей, чувствую, не хватает чуток. Не то чтобы сильно, но вот где-то малюсенькой капельки и не хватает. Бывает такое, чувствуешь, партнеру надо, а ты уже все или не можешь там дальше продвинуться, больше там или глубже. Все-таки 16 лет, и размеры у меня, у этого тела Витоли далеко не крупные, и я не гигант в этом плане, что все у меня о-го-го. Но я хочу, хочу чтобы ей-мне или мне-ей, было так хорошо, как ей хочется, и что-то со мной происходит. Как туман струится по моему телу, по жилам или по жиле, и она замирает.

Потом быстро по ее телу проходит конвульсия, одна, вторая, третья, и она замирает. Я ее еще немного целую, но ей уже, чувствую, все. Я ведь чувствую: хватит, можно и еще, но уже не надо, это лишнее будет.

Приходит удовлетворение, и мы просто долго опять сидим не шевелясь. Через некоторое время она пытается отстраниться и встать. Я не даю, прошу еще немного. Мне просто хорошо и спокойно с ней. Еще сидим, и наконец она потихоньку соскальзывает с колен. Мне ее требуется поддержать, ее довольно сильно качает при этом. Она несмело улыбается и садится со мной рядом, все же устала она, или как оно там у женщин, когда ноги не держат. Немного сидим, потом она говорит: «Мне надо выйти», – и, захватив свои трусики, уходит. Я быстро привожу себя тоже в порядок – да, платок выкину потом – и задумываюсь.