К слову сказать, планы Морица тоже не осуществились, и Анна Иоанновна продолжала вдоветь еще три года, пока игра Судьбы не забросила ее на российский трон.
Итак, Меншиков вернулся в Северную Пальмиру, размышляя о своих карманах, якобы полных.
Он был умен и прекрасно понимал, что коронование Екатерины – лишь временная отсрочка решения, которое рано или поздно придется принимать. Здоровье ее было не слишком крепкое, несмотря на внушительную корпуленцию. Сказывались неумеренное питье, еда, разгульная жизнь – Екатерина привыкла к этому при Петре, и вдовство ее никак не ограничивало, напротив, дало куда большую свободу, особенно по части блуда. Ее от такой жизни может хватить внезапный удар… И что тогда? Тогда снова встанет вопрос о престолонаследии…
И снова те же мысли закружились в голове Александра Даниловича. Если трон вдруг перейдет к сыну Алексею или к одной из царевен, Меншикову будет угрожать смертельная опасность. Герцог Голштинский никуда не желал уезжать из России и пытался вмешиваться во все государственные дела. Французского принца для Елизаветы добыть не удалось (все же она была рождена еще до брака Петра и Екатерины), а ее прусский жених внезапно умер. Воспитатель молодого царевича Петра Остерман, внезапно выдвинувшийся из самых низов и начинавший приобретать большое влияние, носился с проектом выдать Елизавету за Петра, тетку – за племянника (разумеется, когда тот подрастет), таким образом узаконив обе ветви власти.
Церковь была против этого брака, но Меншиков прекрасно понимал, что любого священника можно заставить сделать что угодно не мытьем, так катаньем, особенно если того потребуют интересы трона, а священник будет знать свою выгоду. Александра Даниловича страшно обеспокоил сам проект родственного брака. Главное, что царевича Петра вдруг начали воспринимать всерьез! И народ, и духовенство видели в нем законного наследника: все же переход власти по мужской линии всегда был предпочтительней в глазах русских людей. Уже нижегородский архимандрит Исайя поминал при молитвах «благочестивейшего великого государя нашего Петра Алексеевича», а на осторожные упреки отвечал: «Хоть голову мне отсеките, так буду поминать, а в присланной мне форме (благоверного великого князя) поминать не буду, потому что он наш государь и наследник». И архимандрит был не одинок в своем упрямстве. В полицию то и дело доставляли людей, которые будоражили умы разговорами о том, что законный-де государь от трона отставлен…
Меншиков, «полудержавный властелин», как позднее великолепно назовет его Пушкин, пораскинул своим немалым умом, заглянул в будущее – и увидел только один путь, по которому мог пойти. Как ни странно, путь был подсказан ему Остерманом и его проектом брака Петра и Елизаветы.
Точно, Петра надо женить. Но не на Елизавете.
У Меншикова было две дочери. Руку Александры, младшей, Данилыч совсем недавно не отдал принцу Ангальт-Дессау – происхождением принц не вышел, мать его была дочерью какого-то аптекаря. Женихом старшей, Марии, являлся Петр Сапега, представитель знатного польско-литовского рода, и это была хорошая партия, но, к сожалению, не казалась хорошей Екатерине, весьма неравнодушной к молодым красавцам (Петр был воистину красавец). Она расстроила помолвку, сделала Петра своим любовником, а для того, чтобы набросить на связь флер приличия, помолвила его со своей племянницей. Сначала Меншиков счел себя оскорбленным, однако тотчас понял, сколько козырей дает ему в руки любвеобилие императрицы.
Да бог с ним, с Сапегою! Марию, невероятную красавицу, нужно выдать за царевича Петра! Ах, какие возможности откроются перед тестем государя! А уж что можно сделать до коронации… Ведь у мальчишки ума своего нет, что в него вложишь, тем он и думать станет.
Между тем императрица заболела. Меншиков действовал решительно и не отходил от нее. Спустя несколько дней он вырвал у нее завещание, согласно которому Петру предписывалось вступить в брак с Марией Меншиковой.
Обе царевны могли сколько угодно валяться в ногах у матери, умоляя ее не наносить такого оскорбления их роду (все же по отцу они были истинные Романовы, древняя боярская кровь, в родстве с царицей Анастасией, женой Ивана Грозного!). Екатерине было уже все безразлично, кроме ее состояния и близкой кончины, она была совершенно беспомощна и не могла противиться Меншикову, которого назначила рейхсмаршалом.
Еще менее мог и решался теперь противиться ему Верховный Совет. Настанет время, когда «верховники» попытаются поднять голову и сделают-таки это, но пока они были совершенно парализованы оборотистостью своего врага. Центр государственной и политической жизни столицы и страны постепенно переместился во дворец светлейшего князя, на Васильевский (или, как тогда называли, Преображенский) остров.
Под влиянием Меншикова в Верховном Совете было решено, что Петр Алексеевич будет считаться несовершеннолетним до шестнадцати лет, а до тех пор регентом будет… Нет, не Совет, которому регентство принадлежало по праву, а единолично Меншиков! Что же до царевен, то, когда Петр достигнет совершеннолетия, они получат каждая по 1 800 000 рублей и разделят бриллианты императрицы.
Конечно, Меншиков понимал, что, мягко говоря, не все в восторге от такой перспективы. И он поторопился обезопасить себя, заранее избавившись от участников возможного сопротивления. Например, его зять Антон Девиер, которому он когда-то отдал сестру по воле Петра и которого ненавидел, являлся одним из тех людей, которые способны возглавить будущий заговор. Меншиков поразил его мгновенно и жестоко.
Девиер был арестован. Его обвиняли в следующем: в присутствии царевен не высказывал сильного огорчения по поводу болезни ее величества; уговаривал не горевать, а пойти танцевать племянницу императрицы; сидел на кровати царевича и шептал ему на ухо, что сам ухаживает за его невестой Марией Меншиковой, а когда в комнату вошла Елизавета, Девиер фамильярно сказал: «О чем горюешь? Выпей стаканчик водки!»
После того как его доставили в застенок и принялись пытать, Девиер показал то, что и хотел услышать Меншиков: что он состоял в сообщничестве с Толстым и Бутурлиным. Расправа с заговорщиками была короткой. Бутурлин (за его былую поддержку Меншикова) был всего лишь сослан в свое имение. Толстой же и Девиер были лишены звания, чинов и имущества и отправлены один в Сибирь, другой на Дальний Восток, к берегам Охотского моря. Девиер, кроме того, бит плетьми.
Тут перепугались и сами царевны, и герцог Голштинский. Они ведь открыто бранили Меншикова! Как бы и их не нашли кнут и дыба! А что? Разве не расправился Петр со своей единокровной сестрой Софьей самым жесточайшим образом? Разве не расправился Меншиков с Девиером? Его ничто не удержит на пути к власти!
