Тогда-то и было решено: подпустить врага как можно ближе, чтобы бить сильнее.
Батарея-то и встретила первый вал немцев, - рота Деркача молчала. Немцы появились из-за высотки, и на них сразу же обрушился артогонь. Первая атака была отбита артиллеристами.
Деркач вытер пот со лба. Через бинокль было видно, как беснуется на высотке какой-то немецкий офицер, останавливает бегущих, грозит им парабеллумом.
"Значит, будет еще одна атака!" - подумал Деркач.
Как раз в это время ему и сообщили, что поддерживавшая его батарея переходит на другие позиции.
"Что ж, - подумал он, - значит, там нужнее. Ну, теперь выручай, Данилейченко..."
Данилейченко был командир минометной роты.
Из-за высотки снова двинулись немцы. На этот раз их было сотен шесть-семь. Рота Деркача молчала, зато в полный голос заговорили минометы Данилейченко. Эта маленькая артиллерия стреляла неутомимо. Она превысила все уставные нормы скорострельности. Мины падали на врага с убийственной точностью. Куда хотел наводчик - туда падала мина. Минометный расчет сержанта Григорьева (наводчик Сарчев, заряжающий Михайлин, снарядный Долгополов) обрушил шесть мин прямо в гущу противника.
Азарт боя охватил всех. Помкомвзвода Ляшев, по болезни освобожденный от строя, прибежал как раз к началу дела. Его отсылали обратно в санчасть, он умолял не прогонять его.
- Дерутся же ж! - только и повторял он. - Как же я? Без меня? Дайте хоть мины подносить буду.
Он схватил ящик с минами под мышку, поволок, потом прибежал за патронами.
- Третьего дня меня в партию приняли! - прокричал он на ходу. - Так надо ж оправдать!..
Командир роты послал связного Черкеса на левый фланг к политруку с сообщением. Черкес подхватил по дороге ящик с боеприпасами.
- Чтобы пустым не идти. В бою каждый боец дорого стоит.
Потом его послали наблюдать за противником. Он взобрался на дуб и стал сигналить пилоткой. Пилоткой вниз - есть немец, пилоткой вверх - нет. Над деревом, где он сидел, пролетали снаряды, он не обращал на них внимания.
Минометы Данилейченко рассеяли второй вал гитлеровцев. Опять побежали вспять бычьи каски. Ячменное поле понемногу превращалось в большую фашистскую могилу.
Но ни одного ружейного, ни одного пулеметного выстрела не раздалось со стороны роты Деркача. Рота молчала. Противник мог думать все, что ему угодно, - рота не обнаружила себя.
Лежа у ручного пулемета, мечтал пулеметчик Брижатый:
- Эх, подпустить бы гада на пятьдесят метров, чтобы побачить, убедиться, что он от моей собственной пули падает.
5. ПОСЛЕДНЯЯ АТАКА
И вот она грянула, последняя атака. Собравшись с силами, озлившиеся враги бросились на роту Деркача. Восемьсот пар тяжелых, кованых сапог снова пошли топтать золотой украинский ячмень. Уже не били батареи. Молчали, сберегая боеприпасы, минометы Данилейченко. По-прежнему железное молчание хранила рота Деркача.
Немцы подвигались все ближе и ближе. Они бежали теперь вперед, уверенные в том, что их противник подавлен, что сейчас они, наконец, услышат запах русской крови. Вперед, вперед, форвертс!.. Ближе, ближе...
У командира пулеметного взвода не выдержали нервы.
- Огонь! - вскрикнул он.
Пулеметчики Федор Мануйлов и Коноплев умоляюще посмотрели на него.
- Огонь! - вскрикнул он.
И, устыдившись своей слабости, пробормотал:
- Огонь отставить!
На командном пункте командира роты запел зуммер.
- Деркач! Что там у тебя? - спрашивал подполковник Брайлян.
- Ничего, - улыбнулся Деркач. - Сейчас будем рыбу глушить.
- Да ты не чуди, не чуди! Говори толком.
- Сейчас буду инспекторскую поверку по стрельбе сдавать.
- А кто принимает? - засмеялся командир полка.
- Майор Дураев. Он тут.
- А! Ну, давай, давай...
Деркач положил трубку. Немцы были в полуторастах метрах. Пора! Деркач выпрямился. Теперь ни смешинки не было в его глазах. Сталь.
- Огонь! - подал он сигнал.
И немедленно дружно, из всех точек, из всех видов оружия обрушился на врага ураганный, беспощадный, все сжигающий огонь. Словно не пулеметные ленты, не обоймы разряжали бойцы в противника, а злость свою, долго сдерживаемую, накаленную, страшную.
Этот ливень огня смял, скосил передние ряды наступающих. Он упал потом на головы тех, кто был сзади. Он настигал бегущих. Он все превратил в кровавую кашу. И тогда взвод младшего лейтенанта Сороки - самый отчаянный взвод во всей части - ринулся в штыки. Он обрушился на колонну немцев, спешивших на помощь своему рассыпавшемуся воинству. Немцев было двести, во взводе Сороки только десятка три человек. И все-таки Сорока атаковал гитлеровцев и рассеял их. Было смешно видеть, как они удирают: кто ползком, кто на карачках, бросая оружие, снаряжение, каски. Бойцы хохотали так, что могучий хохот их был слышен над всем полем боя.
Никто не считал потерь врага. На ячменном поле лежали горы трупов.
Лейтенант Деркач сосчитал свои потери: убитых нет, раненых семь человек.
Он улыбнулся.
- Ну что ж! - сказал он своим героям. - Давай закуривай!..
1941 г., июль
СЧИТАЙТЕ МЕНЯ КОММУНИСТОМ
Мирной и тихой жизнью жил Максим Афанасьев в родном селе. Работал на тракторе. Ухаживал за девушкой. Откладывал деньги на новый костюм. Потом женился. Было маленькое тихое счастье. Маленькие приятные заботы. О тракторе, о трудоднях, о доме, о новых обоях и пластинках к патефону.
И за всем этим обыкновенным, будничным, мелькающим, как спицы в колесе, все некогда было подумать о большом и главном: о своем месте на земле, о своем месте в борьбе. Так и жил Афанасьев тихой жизнью. Хороший тракторист. Хороший муж. Аккуратный и непьющий человек.
И вот пришла война. Немец напал на нашу Родину. Куда-то вдаль отодвинулись маленькие семейные заботы. Над большой семьей - над Родиной нависла беда. Мир пылает. Решается судьба миллионов Афанасьевых. Быть или не быть власти Советов. Быть или не быть нашему счастью.
И когда в первых боях тяжело ранили Максима Афанасьева и товарищи бережно несли его на руках в медпункт, не о молодой жизни жалел Афанасьев, не о доме, не о милой Марусе.
- Эх, - горько шептал он товарищам. - Эх, так и не успел стать я коммунистом.
Мы нашли Афанасьева на медпункте. Увидев нас, он попросил подойти ближе.
- Товарищи, - прохрипел он, - у людей спросите: я честно выполнял свой долг. Все скажут. Если придется умереть, убедительно вас прошу - считайте меня коммунистом.
Считайте меня коммунистом. Живого или мертвого. Тысячи просьб об этом. Это самое замечательное, самое великолепное, что есть в нашей великой и святой борьбе.
Никогда не приходилось так много работать секретарю партийной комиссии, батальонному комиссару товарищу Устименко, как в эти дни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
