будут скучать по тебе.
Если он хотел утешить, то получил противоположный эффект. Гнев вырвался из моей диафрагмы, как дыхание дракона. К черту его и к черту любого, кто думал, что тяжесть их тоски по мне хоть немного приблизится к пустоте в моем центре. У них может не быть меня, несущественной меня, но у меня не будет их, этого дома, этого города грязной красоты и этой семьи, пропитанной грехом ангелов. И в эту пустоту новый мужчина, мой хозяин, попытается засунуть кусочки себя, своего дома, своего города, своего языка… меньше всего своего члена. Я была достаточно умна, чтобы понимать, даже тогда, что единственная причина, по которой я была достойна, заключалась в моем красивом внешнем виде, и единственная причина, по которой кто-то мог купить меня, был секс.
Я склонила голову, и Нико воспринял это как увольнение.
Как только головорезы ушли, я подошла к крыльцу и взяла свою книгу. Она была на английском языке, это была первая книга, которую мой отец принес домой с работы в университете. Сборник мифов американки Эдит Гамильтон. Это не заинтриговало никого из моих братьев и сестер, и я заявила, что это мое, почти в ту секунду, когда Шеймус перешагнул через двери, держа это и бутылку американского бурбона.
Я перешла к истории о Персефоне, прекрасной богине-ребенке, похищенной Аидом с согласия ее отца и по невнимательности ее матери. Мой большой палец оторвал угол страницы, когда я резко закрыла ее, мой влажный отпечаток зацепился за дешевую бумагу и согнул ее.
— Козима.
Шеймус стоял в дверях. Что ж, он прислонился к ней, его тело было разноцветным и сдутым, как старый воздушный шар для детских праздников. Ему вырвали по три ногтя на каждой руке, и он нежно прижимал их к груди, хотя я могла сказать, что одно плечо было вывихнуто. Не говоря ни слова, я поднялась на три ступеньки, схватила его за торс и вернула руку на место. Его дыхание с шипением вырывалось из-под сухих потрескавшихся губ, но он не протестовал. В конце концов, это был не первый наш раз.
— Это хорошая идея, — сказал он.
Его влажный лоб блестел, и я не могла сопротивляться желанию вытереть его рукавом рубашки.
— Так и есть, — согласилась я, но только потому, что эмоции были невозможны.
С каждым ударом сердца они вытеснялись из моей крови, сгущаясь в маленькую коробочку, спрятанную за грудью. Если я отреагирую сейчас… Что ж, кто-нибудь в конце концов погибнет, и мне не нравилась вероятность того, что это буду я.
— Вы не можете сказать семье, предупредил он.
— Нет, тогда погибнет моя семья. — Брошенные передо мной слова, как сломанные гильзы, были оружием в моем противостоянии с Рокко и его командой. Я делала это для них и не позволяла им мешать.
Я оставила записку на кухонном столе, как делала, когда неожиданно подвернулась работа в Риме или Милане. Объяснение, что мне нужно было уехать из страны по работе, и я не знала, сколько времени пройдет, прежде чем я вернусь.
Они, конечно, расстроятся, но они знали, что это необходимое зло для нашего выживания.
Меня часто не было.
Так что им потребуется некоторое время, чтобы понять, что я вообще не вернусь.
— Я позабочусь о них. Шеймус всегда хорошо притворялся отцом. Когда он был дома, он укладывал нас спать, его алкогольное дыхание успокаивало, когда он пел ирландские колыбельные. Он читал Елене, которая все еще, к ее большому разочарованию, плохо знала английский, и позировал Жизель, которая так любила его рыжие волосы и веснушчатое лицо, как и ее собственное. Только с Себастьяном он был далек, да и то из-за неуважения моего брата и его вопиющего неодобрения всего, за что ратовал Шеймус. Если Шеймус и был в доме, то Себастьяна, как правило, не было.
А потом была я, его любимая дочь. Это мало что говорило, Шеймусу не хватило духу по-настоящему благоволить кому-то, даже маме, и, честно говоря, я была всеобщим любимцем. В семье переломов я был оконным стеклом.
Но то, что он был его фаворитом, дало мне достаточно информации о Шеймусе Муре, чтобы лучше знать, чем верить его словам. И когда я резко улыбнулась его полинявшему лицу, я поняла, что он гордится мной за то, что я вижу его дерьмо. Это показало ему, что он хорошо меня обучил.
Мы почти были там.
Указатель на Рим обещал нам еще пятнадцать минут езды, но я достаточно хорошо узнавала маршрут даже в темноте, чтобы знать, что мы будем там через десять минут. После этого мы поднимались на холм к Авентину, эксклюзивному району за пределами туристической зоны, спрятанному среди листьев и живых изгородей, как скрытый Эдем. Я никогда не была в той части города. Моя нечастая модельная карьера не давала мне повода выходить за пределы исторического центра, если только я не страстно желала съесть свой любимый кусок пиццы из маленькой траттории в Еврейском квартале.
Пока мы взбирались на холм, «фиат» неуклюже пыхтел от усилий, я сжала руки на коленях и заставила себя сделать три глубоких вдоха. У меня был свой план, и пришло время приступить к реализации первой части.
— Папа.
Шеймус посмотрел на меня и улыбнулся, сворачивая в небольшой переулок. — Да, милая?
— У меня есть одно условие для продажи.
Одна красная бровь приподнялась, и, хотя я была совсем не похожа на него, было удивительно, как сходно мы выражали себя в плавных движениях рук и эластичности наших черт. Я почувствовала сильную боль в груди и подумала, было ли это из-за того, что я буду скучать по нему, или из-за того, что я так сильно его ненавидела.
— Я исчезну прямо здесь и сейчас, если ты не согласишься на мои условия, — сказала я.
— Ну, тогда… — Он махнул рукой, чтобы продолжить, прежде чем щелкнуть поворотом и покатиться к передней части больших ворот из кованого железа. Он опустил окно, но ворота открылись прежде, чем он успел что-то сказать в интерком.
Я ждала, глядя на наклонную подъездную дорожку, обрамленную красиво подстриженной травой и спиралевидными деревьями. Почти сразу появился дом, большой и традиционный, с красной глиняной крышей и позолоченными лепными стенами. Это было красиво, конечно, но подделка, очень очевидная современная копия того, что владелец мог бы иметь на самом деле, возможно, с меньшими удобствами.
— Тебе нужно уходить, — сказала я, быстро
