Редчайший случай. В кои-то веки Рамсес не доставил нам никаких хлопот. Вечерами все внимание малолетнего экспериментатора занимали попытки мумифицировать лягушек, а при свете дня (как ни прискорбно, но факт) это самое внимание переключалось на сборник арабской поэзии, который папуля, изнемогая от усталости после арабских опытов, однажды забыл сунуть под матрац. К несчастью (или к счастью — это уж как кто сочтет), интерес Рамсеса к не совсем традиционной поэзии обнаружился лишь при подходе к Лондону, поскольку наш сообразительный отпрыск всякий раз аккуратненько возвращал книгу на положенное место.
Едва устроившись на борту парома, я зарылась в свежую прессу. Свежую — это громко сказано, но все же газеты были значительно свежее тех, что ждали нас в каирском отеле. Обратите внимание на мою предусмотрительность! Заполучив газеты, я первым делом вырезала все статьи по интересующему меня вопросу, и правильно сделала. К величайшему возмущению пассажиров, Эмерсон отправил все остальное за борт. Я же, прихватив вырезки, подыскала подходящий шезлонг (подальше от моего благоверного) и вникла наконец в дело зловредной мумии.
Как и следовало ожидать, комментарии Эмерсона в ванной можно было вовсе не принимать во внимание, как несерьезные и даже не соответствующие действительности. Справедливости ради замечу, что в этом не было его вины: только человек, способный читать между строк, добрался бы до сути искаженных, перевранных репортерами фактов.
Во-первых, сам роковой футляр для мумии, вызвавший ажиотаж в Британском музее и во всем Лондоне, египтолог назвал бы точнее — деревянным внутренним саркофагом. Спрашиваете, к чему такие подробности? Проще было бы отослать вас, читатель, к монументальному труду профессора Эмерсона «Эволюция способов погребения в Египте от додинастического периода до упадка Двадцать шестой династии...» и т.д. Одно название занимает полстраницы. Однако будем смотреть на вещи трезво. Даже самые любознательные из вас вряд ли променяют роман на историческую монографию, а потому я позволю себе краткое отступление.
Самые ранние из египетских саркофагов представляли из себя грубые деревянные коробки — чаще квадратные, чем продолговатые, поскольку своих усопших египтяне хоронили в позе младенца в утробе матери. Гораздо позже на внутренней и внешней поверхности саркофагов появились резные или рисованные узоры — магические и религиозные символы. Во времена Среднего царства загробное ложе египтянина изменило форму, стало более вытянутым, и в одном саркофаге хоронили только самых бедных. Сколько-нибудь значительный член общества мог рассчитывать на два саркофага, а уж знать находила успокоение в трех, каждый из которых вкладывался в чуть больший, точно китайские коробочки. Комплект из трех саркофагов нередко помещали еще и в каменный футляр. Теперь вы представляете, каких усилий стоило захоронение особы голубой крови. Вот до чего довела этих очаровательных, но наивных язычников страсть к сохранению плоти! С этой целью, кстати сказать, куда проще было отдавать умерших на волю жаркого солнца, сухих ветров и горячих песков Египта.
В одной из газетных статей приводился рисунок, вырезанный на стенках злополучного саркофага. Доскональное знание трудов профессора Эмерсона позволило мне определить возраст мумии — вне всяких сомнений, период Девятнадцатой династии! Все признаки налицо — причудливый парик, скрещенные на груди руки и вязь иероглифов: "О Озирис, повелитель Базириса... и т.д. и т.п. К милости вашей взывает Хенутмехит..."
Итак, судя по отсутствию титулов, усопшая много веков назад дама (именно дама — хоть это-то мы теперь точно выяснили) при жизни не была ни принцессой, ни жрицей таинственного, зловещего культа. Так с какой же, спрашивается, стати мумия жены или сестры самого заурядного египетского жреца превратилась в орудие мщения?
За ответом, как сказал бы Эмерсон, нужно обращаться к неуемной фантазии репортеров. О'Коннелл оказался не единственным из этой братии, кто набросился на сенсацию, как шакал на падаль. Некий М. М. Минтон из «Морнинг миррор» буквально наступал нахальному ирландцу на пятки, а временами и обгонял. Мистеру Минтону первому пришла в голову гениальная идея порыскать вокруг владений Сент-Джонов, и — о счастье! — он сумел разыскать особу, прислуживавшую покойному лорду. Читатели Морнинг миррор", полагаю, были в восторге от интервью с бывшей прислугой, в котором она поведала, как вся тряслась, смахивая пыль с гроба". Если верить разговорчивой девице, то в особняке творились жуткие вещи: в отведенных для мумии покоях летали вазы и фарфоровые безделушки, а в полнолуние оттуда же неслись приглушенные стоны и вопли.
Чушь, конечно. Вздор и ерунда, как и связь между мумией и несчастным случаем в музее. Но для исследователя человеческой природы — а значит, и для меня — реакция публики на идиотскую историю гораздо любопытнее самой истории. Народ повалил в музей валом. Кто-то оставлял перед саркофагом цветы или жертвовал музею деньги на те же цели, кто-то забрасывал редакции воспоминаниями о происшествиях, случившихся где-то, с кем-то, когда-то, но «все было точь-в-точь как у нас». Скандально известный лондонский медиум изрекла нечто уж вовсе смехотворное. Ей, мол, явился дух принцессы (ой-ой-ой, так уж и принцессы!). Вскипая благородным гневом, египетское привидение на чистом английском возвестило, что работники музея оскорбили честь стыдливой принцессы, выставив ее на всеобщее обозрение. (Прошу прощения, а честь здесь при чем? Мумии, возлежащей в наглухо закрытом гробу, да еще в оберточной ткани для сохранности, абсолютно нечего стыдиться. В отличие, кстати сказать, от многих дам, явившихся на нее поглазеть.) Далее привидение потребовало вернуть себя в склеп. Адрес склепа, хотя бы приблизительный, никому не известен, так что вздорное требование «принцессы» осталось без ответа. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы даже такой идиот, как Уоллис Бадж, всерьез отнесся к просьбам с того света.
Самым курьезным из почитателей мумии оказался безумец в маскарадном костюме египетского жреца. Время от времени комичная фигура в леопардовой накидке загадочным образом появлялась у злосчастного экспоната и так же таинственно исчезала. Репортеры терялись в догадках. На вопрос одного из них мистер Бадж со всей ответственностью заявил, что незнакомец никак не может быть свихнувшимся ученым-египтологом. "Этот самозванец появляется в парике, в то время как, по утверждению Геродота, жрецы всегда брили головы и все остальные части тела. (Курсив, заметьте, не мой. Очень надеюсь, что и не мистера Баджа тоже.)
Бадж, собственно, никогда напрямую не поддерживал дикие теории репортеров; более того, даже пытался их отрицать. Не буду судить строго. Быть может, и нет вины самого мистера Баджа в том, что его ответы на вопросы въедливых газетчиков не рассеивали мистику вокруг мумии. На то они и репортеры, чтобы задавать каверзные вопросы.
«Верно ли, что древние египтяне верили в силу проклятий, мистер Бадж?» — "Н-ну... да... конечно... это верно... Нам известны некоторые примеры... — И жрецы действительно обладали сверхъестественной силой, так ведь?" — «Трудно отрицать свидетельства Священного Писания. Во второй книге Ветхого Завета, Исходе, повествуется о том, как жрецы превращали свои жезлы в гадюк...»
— Кретин! — не выдержала я. Благообразный джентльмен, прикорнувший в соседнем шезлонге, вздрогнул и уставился на меня во все глаза.
В спешке (или нарочно, на него это похоже) Эмерсон забыл сообщить мне одну существенную деталь из жизни и смерти того самого ночного сторожа, с которого и началась вся эта околоегипетская заваруха. Альберт Гор, оказывается, был не только в летах, но еще имел немалое пристрастие к крепким напиткам (как, впрочем, и большинство наших сограждан, занимающих подобные посты). Его хобби, говорят, не мешало ему исполнять свои не слишком обременительные обязанности. Ночному сторожу положено несколько раз за дежурство обойти музеи, а все остальное время он может в свое удовольствие почивать в каморке, примыкающей к парадному входу. Маловероятно, чтобы грабителю хватило безрассудства забраться в музей среди ночи: во-первых, здание надежно заперто; во-вторых, на центральных лондонских улицах полно констеблей. И наконец, в-третьих, продать что-либо из Британского музея весьма и весьма проблематично.
Скорее всего, Альберт Гор действительно умер от кровоизлияния в мозг. В конце концов, неумеренность в пище и особенно в питье как раз и приводит к подобным результатам. Ну а «выражение ужаса на лице погибшего» можно со спокойной душой отнести к излюбленному репортерскому приему. То бишь к преувеличению.
И все же, все же... Кое-что меня насторожило. Полы в египетском зале, если верить газетам, были усеяны осколками стекла, обрывками бумаги и... что самое непонятное... увядшими цветами...
