Читаем без скачивания Алиенора Аквитанская - Режин Перну

Но этот знатный вельможа, кроме того, что был шутником и распутником, был еще и талантливым поэтом. Он — первый по времени из наших трубадуров и благодаря одному из тех контрастов, которыми так щедро отмечены его личность и поэзия, оказался и первым из тех, кто воспел в своих сочинениях тот куртуазный идеал, который будет иметь невероятный успех и питать нашу средневековую поэзию в период ее наивысшего расцвета. Кроме того, Гильом IX, в конце концов, исправился. Его последнее стихотворение свидетельствует об искреннем раскаянии, посетившем этого неисправимого искателя наслаждений; и он, которого в отличие от большинства сеньоров того времени совершенно не занимали религиозные учреждения, в конце концов пожертвовал одно из своих владений, Орбестье, расположенное поблизости от обширных земель Талмондуа, излюбленных охотничьих угодий герцогов Аквитанских, для того, чтобы основать там монастырь ордена Фонтевро, куда удалились его жена Филиппа и их дочь Одеарда.

Наверное, не один барон, хорошо осведомленный об истории рода герцогов Аквитании, устремлял на Алиенору вопросительный взгляд. Много ли у нее общего с ее грозным дедом? Она унаследовала от него фамильную красоту, передававшуюся у герцогов Аквитанских из поколения в поколение, а кроме того, вкус к поэзии, веселый нрав и, возможно, достаточно дерзкое остроумие. Что касается ее супруга, то здесь с первого взгляда становилось понятно: он не из тех, кого отлучают от церкви из-за любовных приключений.

Впрочем, что бы там ни было в прошлом, казалось, оно не слишком отягощает эту сиявшую молодостью и излучавшую радость чету новобрачных, которая по окончании обряда снова уселась во главе обширного пиршественного стола в большом зале герцогского дворца. Интермедии следовали одна за другой: игры менестрелей и песни трубадуров перекрывали гул разговоров и звуки шагов пажей, уставлявших блюдами с мясом высокие серванты и наливавших вина гостям. Веселье было в самом разгаре, когда кто-то из своих, приблизившись к аббату Сугерию, сидевшему за столом, соседним с тем, который возглавляли молодые супруги, прошептал ему на ухо несколько слов, заставивших того побледнеть. Сугерий поглядел на принца, сидевшего рядом со своей Алиенорой и сиявшего улыбкой: Людовик явно входил во вкус своей новой роли: казалось, вступление в брак и герцогская корона сделали его совершенно другим человеком, несмотря на то, что он уже несколько лет носил королевское кольцо. Мгновение поколебавшись, Сугерий встал и, приблизившись, с торжественным видом опустился на одно колено перед тем, кто отныне был королем Франции.

В самом деле, часом раньше на мост Монтьернеф вступил гонец, который принес известие о кончине короля. 1 августа состояние истерзанного болезнью Людовика VI внезапно ухудшилось; он хотел, чтобы его перенесли в аббатство Сен-Дени, но было уже слишком поздно. Гильдуин, настоятель аббатства Сен-Виктор, и Стефан, епископ Парижский, которые были при нем, мягко воспротивились его желанию, и король, здраво рассудивший, что при его телосложении, в его тяжелом состоянии и в такую непереносимую жару все складывается против того, чтобы его перенесли в монастырскую церковь, где ему хотелось бы умереть, смирился со своей участью. Кончина его была весьма поучительной: он попросил, чтобы на полу расстелили ковер и пеплом начертали на нем крест; его положили на этот пепельный крест, где он и скончался. И теперь тело короля, завернутое в шелковый саван, покоилось в Сен-Дени, рядом с алтарем Святой Троицы, на том самом месте, которое указал Сугерий.

Поэтому пришлось праздновать меньше, чем рассчитывали, и кортеж снова тронулся в дорогу, день за днем встречая на пути между Пуатье и Парижем толпы людей, собиравшиеся ради того, чтобы приветствовать короля и королеву Франции.

Достаточно легко представить себе, что могла испытывать Алиенора, приближаясь к Парижу и перебирая в своей пятнадцатилетней головке все те события, в результате которых она в тот день, 8 августа 1137 г., стала герцогиней Аквитании и королевой Франции. Чем был Париж для южанки того времени? Несомненно, не тем, что представлялось бы ей в наше время. Париж был королевским городом, но не в большей степени, чем Орлеан, где, впрочем, предпочитали жить предшественники Людовика VII. Его древнее прошлое было не более славным, чем у Бордо, и слава, например, Марселя или Тулузы затмевала его собственную. А с религиозной точки зрения (нам известно, какое значение придавалось в те времена религии) Париж был менее значительным, чем многие другие города королевства: он был всего лишь епископством, подчиненным Сансу, и не обладал влиянием таких метрополий, как Реймс или Лион. Его земли были богаты монастырями, на них стояли аббатства Сен-Медар, Сен-Виктор, Сен-Венсан и Сент-Круа, старинная меровингская монастырская церковь, которую уже называли Сен-Жермен-де-Пре, по имени парижского епископа; но все они были куда менее известными, чем обширное аббатство Клюни, чье строительство к тому времени было уже лет тридцать как завершено и которое оставалось крупнейшим строением всего христианского мира до тех пор, пока не был заново выстроен в XVI в. римский собор Святого Петра. В Париже того времени не было столь же завершенных величественных зданий, как был собор в Дюрхейме, и столь же роскошных, как дворец в Ахене; и, разумеется, не было ничего, что могло бы сравниться с почти сказочной славой таких городов, как Рим, Венеция или Константинополь. Даже правившая во Франции династия не могла похвастаться, как любили делать во времена Алиеноры, героическим прошлым или, по крайней мере, имперскими корнями. Сто пятьдесят лет тому назад последний из потомков Карла Великого был отстранен от престола могучей дланью одного из своих баронов — Гуго Капета, которого пэры и провозгласили королем в Санлисе. За полтора столетия ни один из его потомков не прославил себя никакими выдающимися подвигами. Когда папа Урбан II призвал всех христиан Европы на защиту святой земли Палестины, французский король, чувственный и эгоистичный толстяк Филипп Первый, поглощенный своими недозволенными любовными утехами с прекрасной Бертрадой де Монфор не сдвинулся с места; и потому героическим поэмам, — этот жанр зародился как раз в ту эпоху, — оставалось воспевать лишь реальных и выдуманных баронов, Готфрида Бульонского, Роланда, или же с тоской призывать тень Карла Великого, поистине великого государя, который огнем и мечом прошел по сарацинским землям.

И все же в этом Париже начала XII в. кое-что уже сдвинулось с места, и это могло найти отклик в открытом уме Алиеноры. Она сама выросла в просвещенной семье и должна была ценить склонность мужа к литературе, хотя ее собственное образование сильно отличалось от того, которое получил он. Почти монастырское образование Людовика, несомненно, включало в себя то, что именовали семью свободными искусствами, то есть круг знаний того времени с четырьмя отраслями естественных наук: арифметика, геометрия, музыка и астрономия, — и тремя духовными науками: грамматика, риторика и диалектика, причем все это было сильно разбавлено теологией, тогда как Алиенора, вероятно, получила образование куда более светское. Это следует понимать в соответствии с нормами того времени: если она и изучала латынь по Овидию, то прежде она познакомилась с ней через Библию и писания Отцов Церкви. А главное, ее детство прошло под песни трубадуров, и имя одного из них, по крайней мере, нам известно: это Бледри, кельт, — вероятно, ирландец или галл, — живший при дворе ее отца; вместе с тем трубадур Серкамон в прекрасной planh[8], написанной им по случаю кончины герцога, восхвалял щедрость Гильома X по отношению к поэтам.

Париж еще не приобрел той огромной международной известности, какую ему впоследствии принесет его университет, хотя там уже звучали страстные споры, свидетельствующие о наличии интеллектуальной жизни. Под сенью крупных монастырей — Сен-Виктор, Сен-Медар, Сен-Марсель, Сент-Женевьев, — учителя и школяры уже обсуждали «вопросы» и стремились к синтезу с пылом, служившим добрым предзнаменованием: Париж вот-вот мог затмить крупные школы, которые до тех пор считались наиболее известными — такие монастырские школы, как Бек или Флери-сюр-Луар, или епископские школы Лана, Реймса и даже Шартра. Алиенора, несомненно, уже слышала об Абеляре, этом обольстительном и несносном герое, который еще неоперившимся студентом не побоялся бросить вызов самым выдающимся ученым, но, в расцвете своей великолепной интеллектуальной карьеры, прославился главным образом благодаря своему роману с Элоизой.

Ко времени свадьбы Алиеноры не прошло и двадцати лет с тех пор, как разыгралась эта скандальная история, и Абеляр получил свое унизительное увечье, нанесенное ему дядей Элоизы, который пришел в ярость из-за того, что его племянница оказалась обесчещенной. Алиенора, разумеется, слышала удивительную историю этой девушки, в семнадцать лет прославившейся благодаря своей учености и к тому времени ставшей настоятельницей в аббатстве Параклет; ее навеки разлучили с возлюбленным, но в сердце своем она сохранила ему беспредельную верность. Эта история, которая и через восемь столетий не перестала быть захватывающей, в то время была животрепещущей еще и потому, что оба ее героя были живы; и она только обостряла пристрастие Алиеноры ко всему романтическому.