Читаем без скачивания Рукописи Гонзаги - Сол Беллоу

- Должно было изменить. И не их вина, если не изменило. И потом, Кальдерой ведь не был вашим другом. А Гонзага был. Где графиня? Несчастная, она, насколько мне известно, умерла? А что со стихами? Как вы думаете, где они могут быть?

- Не знаю. У нее был секретарь, его звали Польво, славный старикан. Но он тоже умер несколько лет назад. Племянники старика живут в Алькала-де-Энарес. В городе, где, как вы знаете, родился Сервантес. Они чиновники и, по слухам, люди вполне приличные.

- И вы так и не удосужились узнать у них, что стало со стихами вашего друга? - Кларенс был потрясен. - Вам не хотелось отыскать их?

- Я имел в виду заняться как-нибудь их поисками. Графиня, безусловно, должна была принять меры, чтобы стихи, посвященные ей, не пропали.

Тут разговор прервался, и Кларенса это даже обрадовало: он почуял, что Гусман дель Нидо рвется нарассказать ему гадостей про Гонзагу - выставить его бабником, пьяницей, наркоманом, взяточником, чуть ли не сифилитиком, а то и убийцей. В армию Гонзага бежал, спасаясь от неприятностей, это было общеизвестно. Однако Кларенс не желал слушать воспоминания дель Нидо.

* * *

- Естественно предположить - раз уж речь идет о великом человеке, что людям, его окружающим, должно быть ясно, какого отклика требует величие, но когда обнаруживаешь среди них людей такого низкого склада, как Гусман дель Нидо, поневоле задумаешься о том, в какого рода отклике на самом деле нуждаются великие.

Вот какую речь Кларенс несколько дней спустя держал перед мисс Ангар.

- Он доволен, что у него нет этих стихов, - сказала мисс Ангар. Иначе он считал бы своим долгом что-то предпринять, а как лицо официальное боится этого.

- Ваша правда. Вы попали в точку, - сказал Кларенс. - Но одну услугу он мне оказал. Навел на племянников графининого секретаря. Я им написал, и они пригласили меня в Алькала-де-Энарес. О стихах в их письме не упоминалось, скорее всего, из осторожности. Пожалуй, и мне надо вести себя поосторожнее. По моим предположениям, происходит что-то неладное.

- И что же?

- Полиция установила за мной слежку.

- Вы меня разыгрываете!

- Вовсе нет! Вчера мою комнату обыскивали. Это ясно как день. А когда я приступился к хозяйке с расспросами, она ничего не ответила. Ушла от ответа, и все тут.

- Дичь какая-то. - Мисс Ангар засмеялась - она была явно удивлена. - С какой стати им обыскивать вашу комнату? Чего ради?

- Наверное, просто потому, что я вызвал у них подозрения. И потом, я допустил промах в разговоре с хозяйкой на следующий день после визита к дель Нидо. Она большая патриотка. Вдобавок, у нее живет отставной генерал. Так вот, на днях она болтала со мной и, помимо всего прочего, сказала, что у нее отменное, крепкое как скала - una roca, что твой Гибралтар, здоровье. И я, олух царя небесного, - что бы мне подумать! - ляпнул: "Gibraltar Espanol"*. Черт меня дернул за язык!

* Испанский Гибралтар (исп.).

- Что тут такого?

- Видите ли, в войну, когда англичанам пришлось худо, началась мощная агитация за возвращение Гибралтара испанцам. Под лозунгом "Gibraltar Espanol!". И всякое напоминание о том, что они ждали не могли дождаться, когда немцы зададут англичанам трепку, испанцам, ясное дело, неприятно. Словом, она, судя по всему, считает меня политическим-тайным-кем-то-там. Она явно обиделась.

- Ну и что из этого, раз вы ничего особо противозаконного не делаете?

- Если за тобой установили слежку, рано или поздно непременно что-нибудь да нарушишь, - сказал он.

В воскресенье днем он поехал в Алькалу - познакомился там с двумя племянниками дона Франсиско Польво, их женами и дочерьми.

Это оказалась на редкость смешливая семья. Они смеялись, когда говорили сами, смеялись и когда им отвечали.

В городе осматривать было нечего, кроме сонных стен, обожженных солнцем деревьев да камней. Братья оказались белобрысыми приземистыми брюханами.

- Чай будем пить в саду, - сказал дон Луис Польво.

Домашние звали его англичанином: двадцать лет назад он прожил несколько месяцев в Лондоне; они обращались к нему "мой лорд", и он, подыгрывая им, изображал Ingles*. Вплоть до того, что завел фокстерьера по кличке Дуглас. Домашние наседали на него:

* Англичанин (исп.).

- Луис, наконец-то ты можешь поговорить по-английски. Поговори с ним!

- Страна хороша? - сказал Луис. На большее его не хватило.

- Весьма.

- Еще, еще.

- Чаринг-кросс, - сказал он.

- Ну же, Луис, скажи что-нибудь еще.

- Пиккадилли. Больше ничего не помню.

Подали чай. Кларенс пил, изнемогая от жары. Ящерицы сновали по узластым виноградным лозам, около колодца... Жены вышивали. Смешливые дочери разговаривали по-французски: о Кларенсе, о ком же еще. Похоже, его рассказу никто не поверил. Долговязый, разобиженный, в костюме, сшитом для постороннего глаза не иначе как из мешковины, он пил чай. Ему казалось, что он держит не блюдце, а кольцо Сатурна.

После чая его повели осматривать дом. В огромном, старинном, скудно обставленном, с толстыми стенами, промозглом доме было множество портретов предков, оставшейся от них амуниции, а также кирас, шлемов, кинжалов, ружей. В одной из комнат, где висела картина, изображавшая генерала времен наполеоновских войн, братьям вдруг вздумалось валять дурака. Сначала они нацепили шляпы с плюмажем, потом - сабли, а там и полную форму тех лет. И так - в шпорах, медалях, заплесневелых перчатках - рванули на террасу, где сидели дамы. Дон Луис волочил саблю, штаны у него свисали мешком, треуголка сползла на уши, расселась, сквозь прореху просвечивала белесая плешь. Под громовой хохот он шутовски выкидывал артикулы ружьем наполеоновской эпохи. Кларенс смеялся вместе со всеми, щеки его морщились; но почему на сердце у него с каждой минутой становилось все тяжелее, он не смог бы объяснить.

Дон Луис вскинул ружье и с криком "La bomba atdmica! Poum!"* прицелился. Выходка его имела шумный успех. Женщины визжали, обмахивались веерами, а брат шмякнулся задом на песчаную дорожку, хохоча так, что из глаз у него полились слезы. Фокстерьер Дуглас неистовствовал - подскакивал, норовил лизнуть дона Луиса в лицо.

* Атомная бомба! Бум! (исп.)

Дон Луис бросил палку, крикнул:

- Принеси палочку, Дуглас! La bomba atdmiса! La bomba atdmica!

Кровь вдруг прихлынула к голове Кларенса. И тут его оскорбляют! Он был вне себя. Чего только не приходится сносить! Какие только муки не приходится претерпевать, чтобы спасти стихи Гонзаги!

До него, словно откуда-то издалека, донесся крик дона Луиса:

- Хиросима! Нагасаки! Бикини! Отличная работа!

Он швырял палку, и малыш Дуглас, крохотный бело-рыжий песик, пружинисто подскакивая, мчался от своего коротышки хозяина к террасе и обратно, а воздух заждавшегося дождя сада взрывали нескончаемые раскаты смеха.

Дурного тона шутка, пусть даже дон Луис и издевался над утраченной военной мощью своей родины - об этом свидетельствовали и драная треуголка, и куцый мундир. Тем не менее мы не сквитались, нет. Кларенс не мог думать ни о чем, кроме жуткого грохота бомбы и слепящего, убийственно сверкающего грибовидного облака.

Нет, так дело не пойдет. Он решил унять дона Луиса. Подошел к нему, положил руку на ружье и сказал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Семья встретила его слова смехом. Дамы принялись шепотом обсуждать Кларенса. Дама постарше заметила: "Es gracioso"*, девицы, похоже, возражали ей. Он слышал, как одна из них сказала: "Non, il n'est pas gentil"**. Кларенс все снес - из гордости делал вид, что ничего не замечает.

* Он славный (исп.).

** Нет, вовсе он не славный (фр.)

"Чтоб их черт побрал вместе с их чаем!" - подумал он. Рубашка липла к спине.

- Дядины бумаги перешли не к нам, - сказал дон Луис. - Все, Дуглас, все! - Он бросил палку в колодец. - Нам с братом перешел вот этот старинный дом, еще участок земли, но, если у дяди и имелись какие-то бумаги, они достались моему родственнику Педро Альваресу-Польво, он живет в Сеговии. Интересный малый. Работает в Banco Espanol*, но притом очень культурный человек. У графини не было семьи. И она привязалась к дяде. А дядя был очень привязан к Альваресу-Польво. У них были общие интересы.

* Испанский банк (исп.).

- Дядя говорил вам когда-нибудь о Гонзаге?

- Не припомню. У графини было множество поклонников из художественной среды. А вас, как видно, очень интересует этот Гонзага?

- Да. Почему бы мне им не интересоваться? Ведь и вы в один прекрасный день можете заинтересоваться каким-нибудь американским поэтом.

- Кто - я? Вот уж нет! - Дон Луис фыркнул, однако заметно встревожился. Что за люди! Чтоб их черт побрал, этих гнусных весельчаков! Кларенс ждал, пока смех дона Луиса, сначала изумленный, потом даже несколько виноватый, стихнет и широченная - от уха до уха - щербатая пасть закроется, губы, не желая смыкаться, дрогнут, но все же сомкнутся.

- А ваш родственник Альварес-Польво, как, по-вашему, он знает...

- Он много чего знает. - Дон Луис уже овладел собой. - Дядя был с ним откровенен. Если кто и сумеет более или менее определенно ответить на ваши вопросы, так это он, вы можете на него рассчитывать. Я дам вам рекомендательное письмо.