Знатный римлянин этой эпохи неизменно должен был овладеть и благородными искусствами, знать греческий язык не хуже родной латыни, изучить литературное и историческое наследие эллинов и римлян, философские труды великих мыслителей. Непременно должно было упражняться в красноречии, усваивая опыт знаменитых ораторов Эллады и Рима, в умении вести диалоги с высокообразованными собеседниками. Желательным было и обретение навыков сочинительства, как в прозе, так и в стихосложении. В идеале — на обоих языках.
Тиберий учился с удовольствием. Общество учителей-грамматиков он очень любил, и учеба никогда ему не была в тягость. С юных лет проявлял он замечательную любознательность. Основой античного образования, как известно, было изучение творений Гомера и греческой мифологии. И вот Тиберий дотошно допытывался у своих греческих наставников о том, кто была мать Гекубы, жены Приама, царя Трои. Спрашивал, когда его знакомили с Одиссеей, какие песни пели сирены, пытаясь завлечь в свои сети хитроумного царя Итаки. Когда он узнал, что богиня Фетида, зная, что Ахиллесу суждено погибнуть под Троей, пытаясь спасти сына от участия в роковой войне, укрыла его на острове Скирос, где в женской одежде герой жил среди дочерей царя Ликомеда, то немедленно поставил грамматиков в тупик вопросом: «А как звали Ахиллеса среди девушек?» Вообще изучение древних мифов, «сказочной древности» интересовало его во время учебы больше всего.{33}
«Благородными искусствами он занимался с величайшим усердием на обоих языках. В латинском красноречии он подражал Мессале Корвину, которого очень почитал в юности, когда тот уже был стариком. Однако свой слог он слишком затемнял нарочитостью и вычурностью, так что иногда без подготовки говорил лучше, чем по написаному».{34}Так писал об образовании Тиберия Светоний. Веллей Патеркул же подвел итог воспитанию и обучению будущего владыки Рима:
«Юноша, воспитанный и обученный божественными наставлениями, наделенный знатным происхождением, красотой, осанкой, наилучшим образованием и высокой одаренностью, позволял надеяться, что будет таким и впредь, имел облик принцепса».{35}
Патеркул, будучи восторженным поклонником императора Тиберия, описывая его молодые годы, делал, естественно, упор на его предназначенности к грядущей высшей власти. Потому его образ молодого Тиберия предельно идеализирован. Светоний же, отдавая должное блестящим навыкам Тиберия в образовании, указывает в то же время и на то, какие не лучшие качества проявлялись в будущем властителе Рима с самых ранних лет. «Его природная жестокость и хладнокровие были замечены еще в детстве. Феодор Гадарский, обучавший его красноречию, раньше и зорче всех разглядел это и едва ли не лучше всех определил когда, браня, называл его: «грязь, замешанная кровью».{36}
Сложно сказать, чем руководствовался достойный ритор, клеймящий своего ученика столь злобной характеристикой. Не мог он прозревать в нем будущего жестокого владыку, ибо Тиберий в годы своей учебы в таковые и не намечался.
А пока Тиберий рос, постигал науки, воинское умение, все в Риме менялось в пользу мужа его матери. Октавиан, коему не было еще и тридцати лет, проявлял в политической борьбе поразительный для своего возраста зрелый, глубокий ум, трезвый, всегда безошибочный расчет, достойное Одиссея хитроумие. Да, не было у него столь ярких талантов, каковыми одарили боги гениального Гая Юлия Цезаря. Тот был и великим полководцем, и замечательным писателем, и оратором, и славился личным мужеством. Октавиан ярких талантов был лишен, но в умении вести политическую борьбу, использовать таланты других людей себе на пользу равных он не имел.
И вот, подрастает Тиберий и стремительно растет власть Октавиана. К тому моменту, когда старший сын Ливии перешагнет знаковый семилетний рубеж, у Октавиана уже двумя соперниками за власть меньше. В 36 г. до Р.Х. он принуждает триумвира Лепида отказаться от власти и уступить ему африканские провинции, коими тот управлял. Год спустя приходит конец островной державе Секста Помпея. И здесь Октавиан был обязан нелегкой победе одному из замечательнейших и вернейших своих соратников Марку Випсанию Агриппе. Под его руководством был построен новый флот, после того, как прежний потерпел крушение в двух бурях. На новых кораблях было введено важное усовершенствование, изобретенное Агриппой. На судах появился так называемый гарпакс — обитое железом бревно, к одному концу которого крепился крюк, к другому — канаты. Катапультой гарпакс забрасывался на вражеский корабль, а канатами притягивалось уже само судно. Целую зиму в специальной гавани постоянно проходили флотские учения. Ввиду нехватки гребцов на весла посадили двадцать тысяч отпущенных на волю рабов. Наконец, в решающей битве близ Сицилии между Милами и Навлохом (историческое место: некогда у Мил римский флот впервые победил карфагенян на море в 260 г. до Р.Х.) морские силы Секста Помпея были разгромлены. Победа эта целиком была заслугой Марка Випсания, ибо номинальный главнокомандующий буквально проспал всю подготовку к сражению, и друзья с трудом разбудили его, чтобы дать сигнал к бою. А Марк Антоний вообще язвил, что Октавиан проспал весь бой и проснулся лишь тогда, когда Агриппа уже одержал победу.{37}
В этом, наверное, весь Октавиан на войне. Но сражение выиграно, плоды победы достаются наследнику Цезаря. Таланты друзей верно ему служат по- прежнему.
В 33 г. до Р.Х. скончался Тиберий Клавдий Нерон. Сын впервые в возрасте девяти лет произносит публичную речь на его похоронах. Теперь начинается превращение сына Ливии от первого брака в пасынка Октавиана. И вот 13 августа 29 г. до Р.Х. двенадцатилетний Тиберий становится участником великого исторического события — триумфа Октавиана, увенчавшего собою окончание эпохи гражданских войн в Риме. Верхом на коне Тиберий сопровождает триумфальную колесницу нового Цезаря. С другой стороны колесницы так же юный всадник — четырнадцатилетний племянник Октавиана Марцелл, сын его сводной сестры Октавии. Племянник и пасынок рядом с триумфатором, очевидно, выглядели как будущие воспреемники его славы и власти. И одному из них действительно суждено было таковым стать.
Триумф поражал своим великолепием. Ведь это был не просто триумф, а триумф тройной. Октавиан праздновал победу в войне в Далмации на востоке Адриатики, в которой он участвовал лично и «даже был ранен: в одном бою камень попал ему в правое колено, а в другом он повредил голень и обе руки при обвале моста».{38} Следующим, и главным по существу, было празднование победы над Марком Антонием при Акциуме. Эта победа решила спор, кому быть единовластным повелителем Римской державы. Наконец, третьей победой было подчинение Риму Египта, последнего эллинистического царства, последнего обломка великой державы Александра Македонского.
Тройной триумф и праздновался три дня. Дабы подчеркнуть его немеркнущее для Рима значение Октавиан по завершении празднеств торжественно закрыл двери храма Януса Квирина в знак наступившего мира на суше и на море. Об этом событии, уже будучи глубоким старцем — на семьдесят шестом году своей жизни, император Август с гордостью написал, подчеркнув, что запер двери храма «Януса Квирина, которые наши предки желали запирать, когда повсюду, где властвует римский народ, на суше и на море, будет рожденный победами мир, в то время как прежде, чем я родился, только дважды он был заперт, как рассказывается».{39} И еще дважды на протяжении своего сорокачетырехлетнего правления Август закрывал двери храма Януса, дабы все запомнили, что он даровал Риму больше мира, чем семь с лишним столетий предшествовавшей истории.
Наивосторженнейшее описание этого триумфа и его значения для римлян оставил Веллей Патеркул. «Невозможно достойным образом передать даже в труде нормальных размеров, не говоря уже об этом, столь урезанном, каким было скопление народа, каким одобрением людей различного положения и возраста был встречен Цезарь (Октавиан — И.К.), вернувшийся в Италию, а потом в Рим, и столь великолепны были его триумфы и зрелища! Нет ничего такого, что люди могли бы вымолить у богов, а боги могли бы предоставить людям, ничего из того, что можно было бы пожелать, и того, что завершалось бы счастьем, чего Август (новое имя Октавиана с 27 г. до Р.Х. — И.К.) по возвращении в Рим не предоставил государству, римскому народу и всему миру. По происшествии двадцати лет были завершены гражданские войны и похоронены внешние, восстановлен мир, повсеместно усыплен страх перед оружием, законам возвращена сила, судам — их авторитет, сенату — величие, магистрам — власть и старинный порядок полномочий (только лишь к восьми преторам добавлены еще два). Была восстановлена старинная и древняя государственная форма и вернулись на поля земледелие, к святыням — почет, к людям — безопасность и к каждому — надежное владение собственностью, с пользой направлены законы, целесообразно дополнены новые…»{40}
