кроме своего имени: Акрион. Киликий воспитал паренька, научил театральному ремеслу и никогда не рассказывал, что усыновил его. Так вы и жили до сегодняшней ночи.
Акрион вдруг почувствовал, что ослабли колени. Он шагнул обратно к кровати и опустился на голое ложе – матрас так и остался на полу.
– Словом... – Кадмил помедлил. – Прискорбно сообщать такие вести в столь неурочный час... Но ты действительно царевич. Акрион Пелонид, сын царя Ликандра и его супруги Семелы.
Акрион уперся локтями в колени, сжал виски грязными от чужой крови пальцами. «Не верю, – подумал он с ожесточением. – Не может быть. Колдовство, убийство – ещё ладно. Но царевич? Я?! С какой стати? Отец бы ни за что не скрыл такого. Мы с ним похожи. Я, как он, стал актёром... Все знают трагиков Киликия и Акриона. Да и сам царь с царицей – разве они бы терпели разлуку с сыном столько лет? Вздор. Обман».
– Я тебе не верю, – сказал он решительно, выпрямляя спину. – Это всё мне приснилось. А ты, кто бы ты ни был – шарлатан и обманщик. Должно быть, опоил меня чем-то накануне, а потом, когда я уснул, измазал руки кровью... Или вроде того.
Кадмил наклонил голову и прищурился. Акрион почувствовал себя уверенней.
– Знаешь, – добавил он окрепшим голосом, – иди-ка отсюда подобру-поздорову. Не знаю, что тебе нужно, но ты явно задумал какую-то мерзость.
Кадмил, поджав губы, издал неодобрительное кряхтение. Поддёрнул ремни странной заплечной сумки, сел рядом на ложе.
– Послушай, Акрион. Всё это неожиданно, я понимаю…
Акрион посмотрел на него с неприязнью.
– Но факт остается фактом, – продолжал Кадмил. – Ты – царский сын. В детстве тебя отлучили от семьи. Стёрли память – кустарной, варварской магией... Впрочем, неважно. Ты вырос, стал актером, заслужил славу и уважение. Но вот пришел несчастный день, вернее, несчастная ночь. Тебя околдовали. Подставили. Заставили убить отца. Поэтому ты не виновен в его смерти. Виновны другие – те, кто наслали чары. Теперь твой удел – месть. Ты должен отомстить за то, что враги сделали с тобой и с твоим великим родителем...
– Пошел вон, пройдоха! – перебил Акрион, вставая. – Не то раба позову, чтобы тебя выставил.
Кадмил тоже поднялся на ноги. Акрион невольно сделал шаг назад: его собеседник словно бы стал выше ростом. И без того тёмные глаза совсем почернели, лицо застыло, будто театральная маска. Маска гнева.
– Переполнена грудь: не найти соразмерного слова! – проговорил Кадмил громко и медленно. – Злонамеренность мысли блудливой верховенство взяла! О мой царь, о мой горький поверженный царь, как оплачу тебя? Что скажу я над телом твоим?
Голос его изменился, стал низким, звучным. Каждое слово падало, как кусок скалы в море, и жгло, как горящая плеть.
Акрион вдруг ощутил страшную тоску. Пропали все прочие чувства: злость на того, кто назвался вестником богов, смятение от его рассказа, страх расплаты за преступление. Осталась только тоска по убитому. Такая боль навалилась, такая мука, что, казалось, даже солнце в окошке потускнело, выцвело до мертвенной лунной бледноты. Царь, мой царь! Что же теперь? Ведь он погиб, мёртв, и больше не встанет!
Кадмил продолжал строго и печально:
– Сирый сын предо мной – словно конь молодой в тяжком упряге судьбы. О мятущийся разум, о гнев, о злодейство неизреченное!
Акрион опустился на колени, задыхаясь от горя и раскаяния. Как может быть такое? Почему он убил собственного отца, зачем не остановил удар? Лучше бы себе руку отрубил! Лучше бы не становился актёром, чтоб изображать нелепые страсти, не учился обращаться с оружием в эфебии! Ему бы рабом, рабом от рабыни родиться, или грязным псом, или червём! Вовсе бы не рождаться на свет!
– Слову богов да внемлет сей муж сиротливый, – говорил тем временем Кадмил, возвышаясь над рыдающим Акрионом. – Ныне же Феб солнцеликий изъявит знаменья тебе. Имеющий взгляд да слепым не пребудет, и сердцу доверится пусть.
Акрион скорчился на полу, царапая каменные плитки. Горе раздавило его: во всём мире не осталось ничего, кроме его беды и его вины. Беда была огромной, но вина превосходила её бесконечно, и сердце с каждым ударом хотело разорваться, чтобы только больше не чувствовать боль.
Из последних сил он взглянул на Кадмила. Знамения? Аполлон явит ему знамения? О чём идёт речь, разве знамения могут вернуть отца?..
Вестник богов опустился рядом, подогнув колено, и сказал обычным голосом:
– Даю срок подумать до заката. Если Аполлон не ошибся – парень ты решительный, и всего этого так не оставишь. За час до заката найдешь меня у Диохаровых ворот.
Он распрямился и вышел. Тёмная одежда при ходьбе издавала шуршание и тихий звон.
«О, дай мне сил, Аполлон, – думал Акрион, глотая слёзы. – Что теперь делать? Дай мне сил...»
☤ Глава 2. Вестник богов
Парнис. Четвёртый день месяца таргелиона, одиннадцать часов после восхода, то есть немного раньше описанных событий.
Заложив руки за спину, Локсий стоял у окна и разглядывал вересковые заросли на склоне горы. Он был красавцем. Эталоном крепкой мужественной красоты: высокий, плечистый, поджарый. Смуглая, почти коричневая кожа, аристократический нос, скульптурный подбородок, густая поросль чёрных волос. Про таких говорят «прекрасен, как бог», хотя вообще-то эллины испокон веков изображали Аполлона совершенно по-другому: кудрявым юношей в расслабленной позе.
«Впрочем, – думал Кадмил, глядя Локсию в спину, – до обоих типажей мне с моим ростом и телосложением – как до Спарты пешком. А может, любой бог рано или поздно становится прекрасным, и я тоже через лет через триста подрасту, раздамся в плечах, буду повелевать народами... Хотя, пожалуй, это будут очень маленькие народы – при моих-то способностях».
Он откашлялся и продолжил начатую речь:
– Словом, зачинщика мы нашли. Алитея – дело рук царицы Семелы. Она давно увлекается религией. Покровительствует жрецам, частенько их принимает у себя, ведёт беседы. Устраивает мистерии. По её настоянию за городом построили здоровенный храм – специально для культистов алитеи. Кстати, есть информация, что Семела балуется магией.
Локсий обернулся:
– Народной магией? Кустарной, без техники?
Как всегда, вблизи чувствовалась исходящая от Локсия эманация: давящее, тяжёлое и, вместе с тем, странно вдохновляющее присутствие божественной силы. Кадмил позволил себе улыбнуться:
– Откуда же у неё техника? Конечно,
