ездить со смыслом. Поворачиваю к деду во двор. Но туда проехать проблематично, тропинка узкая. Пыхчу, жму на педали!
– Дочь, ты куда? – кричит Валентина Николаевна, оторвав голову от своих тюльпанов.
– Деда давить!
– За что?
– А чтоб громко не пердел и ни хихикал при этом, как дурак!
– Ну, ну, – мать одобрительно закивала.
Еду, ползу, застряла. Ремонтирую драндулет, встав кверху задом. Из забора высовывается дед:
– Ты куда это, букашка, направилась?
– Тебя давить, чтобы ты громко не пердел и ни хихикал!
Дед опешил. А я совсем распоясалась:
– Не боись, я тебя быстро задавлю и пукнуть не успеешь!
Дед ехидно осмотрел калитку, запертую на защелку:
– И што, я тебе ещё и ворота должон открыть?
Я киваю. Дед показывает мне кукиш:
– А вот это видишь? Ничего я тебе не должон.
Я в отчаянье дергаю ворота:
– Да ты, да ты! Да ты всему государству, знаешь, сколько должен? За то что на войну не ходил!
– Чего? – поперхнулся старый хрыч. – Да я для фронта картошку выращивал!
Но потом смягчился и почти ласково спросил:
– А кто это тебе такое сказал?
– Дядя Коля.
– Каргаполов что ли?
– Нет, сын твой старшенький, любимый!
Вавила посерел, побледнел, вырывал хворостину, подпирающую крыжовник, и понесся к дому сына Николая:
– Вот я тебе устрою РотФронт, засранец! Вот я те устрою бздёшь на всё село! Надо было тебя тогда еще прибить, когда ты мальцом был, в детстве!
А я пожимаю плечами, сажусь в отремонтированный Москвич и въезжаю в распахнутую калитку:
– Делать нечего, поеду бабу Пашу давить.
«За что? – хотел было спросить голос с неба, но промолчал. – Что с него, с ребёнка возьмёшь?»
Золотая рыбка
Тятька постоянно что-то ремонтирует, пилит, строгает, а я либо смотрю, либо помогаю: где дощечку подержу, а где и гвоздик подам. Но самое главное богатство в его столярной мастерской – это не стена с развешанными на ней инструментами, а уголок рыбака-любителя. Там хранятся удочки, а в столе с выдвижными ящичками – наживки на крючки: бусины, блестки, блесна, пёрышки… Ну всё то, что и рыбку к крючку приманит, и грузилом послужит. Иван Вавилович, он у нас, как ворона, если у кого бусы рассыпались, то хвать их себе, и только их и видели! А копошиться в его воровском богатстве нельзя – крючки острые, больно в пальчики впиваются. Осторожненько спрашиваю:
– Пап, а как рыбка на них ловится?
– Она бусинку ртом <ам> и все, поймалась.
Я тоже делаю <ам> и поймалась: в моей губе застрял крючок. Стою, реву!
Батя волочет меня к матери:
– Валь, ну дура она, нет?
Я реву. В губе торчит красивая бусинка. Мать узнаёт свой скатный жемчуг, краснеет, бледнеет, и начинает орать на мужа. Я реву. Но родителям не до меня: мать бьёт отца тряпкой, потом скалкой, а потом ещё и сковородкой. Я продолжаю упорно реветь.
Но тут сама судьба сжалилась над малышкой: к нам в гости зарулили Каргаполовы. А тётя Нина (как я уже говорила) медсестра. Она сразу же побежала к нашей аптечке и аккуратно вытащила крючок из моей губы. Крови, конечно, было много, но ранка затянулась быстро.
Зато с этих пор у меня появилась новая кличка: ни какой-то там «Пуп земли», а «Золотая рыбка». Вот так!
Зимняя рыбалка – лялечек не жалко
Как только мне исполнилось четыре года, отец стал брать дочь с собой на рыбалку. Зрелище конечно еще то! Валенки, шуба, меховая шапка – круглый неуклюжий клубок сначала едет на санках, а потом перекатывается от лунки к лунке, заглядывает внутрь и спрашивает:
– А что там, туалетная дырка, туда надо делать <пи-пи>?
– <Пи-пи>, <пи-пи>, – хихикают мужики и дёргают жирную навагу одну за другой, одну за другой.
А ребенок возмущается, когда его присаживают делать <пи-пи> не в лунку, а на снег. Но годы катятся намного быстрее, чем малыш по льду. Хотя с точки зрения малыша – всё как раз наоборот. Но это лишь точка зрения малыша.
И вот это уже вполне осознанный человечек, который вместе со взрослыми дёргает жирную навагу одну за другой, одну за другой да хохочет от счастья. И сам, голыми руками прикармливает рыбу горохом! А <пи-пи> приходится делать всё также на снег. Ну ничего-ничего, годы и это забудут. Ведь что им будет, годам? Лишь бы море вовремя замерзало и кормило рыбкой уже твоих детей и внуков, маленький человечек.
Камбала и буква «Р»
Я долго не выговаривала букву «Р», до пяти лет точно. Папанька меня даже еврейкой называл, я помню это. Но однажды прибегаю к родителям и ору во всю глотку:
– Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба!
– Ба, наша еврейка по-русски заговорила! И кто Инночку научил?
– Деда Вавила.
– Вавила на тебя кисель пролила?
– Нет, Вавила р-р-рыбу ловила.
– Селёдку?
– Нет, не водку, а камбалу.
– И что?
– Жар-р-рила она её.
– И?
– Сказала, что мне не даст, пока я не скажу «р-р-рыба».
– Ах, ты наша рыбка!
– Я больше не евлейка?
– Еврейка, еврейка! А скажи-ка, дочь, «корейка».
– Колейка.
– Правильно, у нас узкоколейка. А скажи ещё раз «рыба».
– Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба! Р-р-р-рыба!
– Ух, наша! Сахалиночка. Ну и что, поела ты камбалы у деда?
– Забыла.
– Ну беги, беги, поешь.
А камбала у нас особая, северная. Это на юге острова её на сковородку «бух» нечищеной и она шкворчит, урчит – жарится. Во Мгачах всё не так: сначала надо взять нож, плоскогубцы, надеть на руки садовые перчатки, и наматывая пупырчатую колючую кожу на плоскогубцы, снять её с рыбы. А уж потом кидать на сковородку белое мясо и слушать как оно шкворчит. Только что выловленная камбала – это, ох, какая вкуснотища!
И я пошла её есть к деду Вавиле. Зря что ли мы с ним её ловили? А вы слюну глотайте, глотайте! Она вам ещё пригодиться – на власть плевать да всяко-разно депутатов обзывать.
Сахалин – вторые Сочи
Идём мы с матерью в поликлинику на прививку. А я услышала где-то припевку и горланю на всю дорогу:
– Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги!
Мамка рада, дочь певучая растёт. Заходим в поликлинику, занимаем очередь, ждём. А больничка у нас одна: там и дети, и взрослые – все в одни и те же кабинеты сидят. Ну не болтаться же мне без дела, пока ждём. Я и запела, да громко так:
– Ростов-на-Дону, Саратов на Волге. Я тебя не догоню, у тебя ноги долги!
Мать занервничала, попыталась заткнуть дитятке рот. А
