Шикарные дамы обслуживали туалеты. В «Куполе», «Ротонде», «Селекте»[9], на Монпарнасе, в кафе Итальянского бульвара и Монмартра за такие места боролись. Словом, все русские эмигранты в Париже находили работу, какой бы она ни была, чтобы жить достойно.
Русские жили главным образом в Бийанкуре или в Отёйе[10]. В 1920–1923 годах в найме на работу не было ничего сверхъестественного. Таков был печальный результат огромных человеческих потерь Франции в Первую мировую. В Париже открывались русские рестораны, открывались кабаре, где выступали русские артисты. Сегодня ничего такого не осталось, но в те времена это считалось роскошью, талантливые русские имели успех. Все русское в Париже было модным. Первая эмиграция принесла с собой русскую культуру.
Пьер Жаме: Дина в 1936 г.
(3)
Во времена народного фронта
(АЖ) Как прошли ваши первые годы в Париже?
(ДВ) Я частенько оставалась одна – мои родители работали. Я много гуляла по этому прекрасному городу, который стал моим. Особенно внимательно рассматривала расположенные поблизости большие здания. От улицы Монж я доходила до Валь-де-Грас – через Пантеон и церковь Святой Женевьевы. Еще я ходила в Тургеневскую библиотеку, чтобы читать детские книги по-русски.
В библиотеке были в основном Тургенев и другие русские писатели – все те, кто пострадал при царизме и эмигрировал во Францию, то есть интеллектуалы, ученые, любители… Там было много самых разных книг. Были даже манускрипты, рукописные книги, сотни редких изданий, литература XIX века, всякие публикации, запрещенные в России, весьма интересные, и множество детских книг, удивительных по качеству текстов. Во время войны Тургеневская библиотека была разграблена и вывезена в Германию нацистами.
Меня в первую очередь интересовала археология – она меня до сих пор не отпускает. Родители давали мне деньги на обед в школьной столовой. Но я туда заходила редко, хотя столовая была очень приличной. Мои карманные деньги уходили на покупку детских газет, типа «Неделя Сюзетт», а через несколько лет, когда я начала коллекционировать, на археологические находки, которые тогда были вполне доступны. Два моих любимых антиквара располагались на улице Бонапарта. Я их удивляла: я была такой юной, но хотела не только все знать – хотела покупать разные вещицы. Антиквары были очень добры ко мне, продавая мне по ценам для студентов, да еще позволяя покупать в рассрочку.
На улице Монж над нами жило семейство с Антильских островов. Соседей было много, они были шумными и очаровательными. Мы иногда разговаривали. Мать этого семейства сразу поняла, что я недоедала. Матери все чувствуют. Но она заметила, что я была с характером, и, чтобы не обидеть, стала думать, как покормить меня, как кормят птичек. В конце концов она пригласила меня на антильский обед, устроенный в честь семейного праздника. Так я проникла в это антильское семейство – у меня до сих пор во рту вкус той бесподобной кухни – и я вот так запросто оказалась на Антильских островах улицы Монж. Знаете, их приветливость и глубокая человечность остались со мной на всю жизнь. Когда мы сблизились, они стали говорить при мне без оглядки: могли, например, вспоминать истории из тех времен, когда – в начале XIX века – их предки еще были рабами на Антильских островах.
Они просили меня рассказывать то, что я знала от отца о русской революции и о Сталине, который их зачаровывал. Антильцы не были политизированы, это были люди доброй воли, которые хотели понимать, что про Советский Союз правда, а что – выдумка. Они хотели знать и про то, кем был Троцкий.
Я пыталась сдерживать эти желания, говоря им, что они мне не поверят, что никто не верит, что по-настоящему слеп тот, кто не хочет видеть. Почему они должны мне верить? Это было бессмысленно. Но они настаивали, хотели знать о Сталине все. К моему глубокому удивлению, они подолгу выслушивали меня и поверили мне. Потом они начали читать на эту тему и стали антисталинистами, как и мы с отцом. Я встречалась с антильцами каждый день, мы очень сблизились. С самого раннего детства и по сей день я не терплю никаких критических замечаний в адрес цветных людей или насмешек над ними. Расизм происходит от незнания. Это – один из пороков нашей цивилизации.
(АЖ) Хорошо! Но пока мы в 1934–1935 годах, накануне Народного фронта.
(ДВ) Пользуясь всеобщим недовольством в условиях экономического кризиса, кагуляры[11], роялисты, члены «Огненных крестов»[12] решили, что они достаточно сильны, чтобы взять власть и отправить правительство в отставку. Лидер кагуляров Делонкль явился со своими отрядами к Национальному собранию. Они напали на конные подразделения республиканской гвардии, защищавшие вход в здание. Вооружившись бритвами, кагуляры перерезали сухожилия лошадям, кровь лилась рекой. Гвардейцы храбро сражались. Там было много раненых и погибших. На площади Согласия собиралась «Аксьон франсез»[13] и различные лиги, в том числе «Огненные кресты». Чуть не каждый день их разгоняла полиция. Они призвали своих сторонников выступить против сил законопорядка 6 февраля. Разгромили несколько автобусов, нападали на автомобилистов, снова были раненые и погибшие. Это происходило вечером, и члены «Аксьон франсез» зажигали ракеты, чтобы освещать стычки. Всего было семнадцать или двадцать погибших и более двух тысяч пострадавших. Однако республиканцы победили. Утром членов лиг, «Аксьон франсез» и кагуляров разогнала полиция.
9 февраля в Париже состоялась грандиозная антифашистская манифестация. Я ходила на нее с отцом и моими политизированными друзьями. А 12 февраля вместе со всеми парижанами-республиканцами мы были на площади Республики, многие держались за руки. Молодые люди забирались на главную статую, я смотрела на них с восхищением – меня саму удержал отец. Люди пели, смеялись, плакали. Это был наш триумф. Республика была окончательно спасена, не оказалась поверженной.
После этих событий февраля 1934 года в среде французских левых зародилась идея создания Народного фронта. Но, чтобы это произошло, социалисты должны были сблизиться с коммунистами, с которыми постоянно конфликтовали. Базировалась идея на антифашизме. И спустя два года, в 1936-м, с помощью социалистической партии СФИО[14], Радикально-социалистической партии, Коммунистической партии, анархистов, всех французских левых организаций был создан Союз левых, будущий Народный фронт.
(АЖ) Есть ваша фотография, сделанная Пьером Жаме…
(ДВ) Пьер Жаме фотографировал меня совсем молодой, с шестнадцати лет. Он был моим первым возлюбленным. Пьер умер в 2000 году, ему было девяносто. Фотография, которую вы имеете в виду, где я с рюкзаком, в шортах и в грубых ботинках, не была постановочной – напротив, очень жизненной. Я направлялась в окрестности Этампа, где была молодежная гостиница. Шла пешком целый день, страшно устала, но была счастлива. Такой и запечатлел меня Пьер Жаме. Этот снимок
