разве вы не слышали… – начала госпожа Ланге.
– Я велел молчать! – Он снова ударил по столу кулаком. – Молчать!
Госпожа Ланге обиженно поджала губы, госпожа графиня тоже стояла тихо, не отваживались его ослушаться. Вот только надолго ли их послушания хватит? Он закрыл глаза и стал тереть их рукой, словно прогоняя наваждение. «Быстрее бы уже на войну. Хоть на какую-нибудь. Там спокойнее будет».
Не дожидаясь обеда, хотя кавалер и хотел уже есть, он уехал из дома. Опять дули юго-восточные теплые ветра. Середина февраля, скоро уже весна. На дорогах корка льда, залитая водой, шаг в сторону – глина оттаявшая. Волков, взяв с собой одного Увальня, поехал сначала на пристань, где узнал от мужиков с пришвартованной баржи, что весь уголь уже перевезли и последние телеги только что ушли в город. Значит, успели все перевезти до распутицы. А вот тёс и доски господин Гевельдас начнет возить со следующей недели, так что, пока дороги не просохнут, доскам придется лежать под навесом. Ну, хоть уголь успели перевезти. Надо было узнать у племянника, как в городе идут дела с его продажей.
Кавалер заехал к сестре, но дворовый мужик сказал ему, что господин капитан Рене безотлучно сидит в лагере за рекой, а его жена, госпожа Рене, забрала младшую дочь и уехала в Мален навестить свою замужнюю старшую дочь.
Никого он не мог застать дома: все его офицеры либо были в лагере, либо занимались делами. День уже клонился к закату, и самому ему в лагерь ехать не хотелось, ну не ночевать же там. Пришлось отправиться домой, к своим прекрасным женщинам.
Там его, конечно, встретила Бригитт. Как всегда, опрятная и в добром расположении духа, она сразу подала кавалеру воды помыться и стала накрывать на стол, приговаривая:
– Кажется, к ужину никого не будет. Госпожа фон Эшбахт и госпожа фон Мален просили подавать им в покои. Может, лишь мать Амелия придет.
Так и получилось, за ужином они были за столом втроем, и разговор вышел весьма приятный. А когда ужин закончился, спустился паж графини и с поклоном сказал:
– Если господину будет угодно поцеловать племянника перед сном, как раз самое тому время. Вскоре кормилица его заберет к себе.
Первый раз Брунхильда звала его к «племяннику». Конечно, был в этом какой-то подвох, но, как ни странно, кавалеру захотелось увидеть «племянника», захотелось взять его на руки и даже покачать.
– Скажите графине, что перед сном я зайду к ней, – ответил Волков пажу достаточно холодно: с определенного времени пажа он не любил.
Когда стали убирать со стола, кавалер допил вино и пошел наверх, там по-хозяйски, не стучась, отворил дверь в покои графини – и обомлел. Брунхильда ни румяна не смыла, ни прическу не распустила, но была лишь в нижней рубашке. И рубашка та оказалась настолько тонка и прозрачна, что не оставляла места никакой фантазии. Молодая женщина сидела у зеркала практически голой: и спину, и зад, и темные соски сквозь рубаху видно. И это при том, что на ее же кровати развалился мальчишка паж и смотрит на кавалера. Волкову очень захотелось дать сопляку оплеуху. А может, и графине. Но он только с каменным лицом указал пажу на дверь. Тот тут же вскочил и покинул покои, а графиня как ни в чем не бывало встала и, ничуть не стесняясь того, что все тело ее можно рассмотреть даже при тусклой свече, подошла к колыбели и взяла оттуда младенца.
– Племянник ваш на удивление спокоен. Монахиня говорит, что сие редкость для крупных мальчиков.
Волков взял у нее младенца, и тут же все его раздражение и недовольство точно растаяли, и следа от них не осталось. Он прижал к себе младенца и сел на кровать графини, разглядывая довольное лицо малыша. Графиня устроилась рядом, заботливо поправляя ребенку пеленки и невзначай почти голой ногою касаясь ноги кавалера.
Тут как раз в дверь постучали. Послышался голос:
– Госпожа, это я, Гертруда.
– Да, – ответила графиня, – входи, – и пояснила Волкову: – Это кормилица.
Пришла опрятная баба из местных крепостных.
– Можно забрать ребеночка?
– Да. – Брунхильда довольно бесцеремонно отобрала младенца у кавалера, встала и, поцеловав мальчика, передала его бабе. – Будет шуметь излишне, так меня позови. – Выпроводив кормилицу, заперла за ней дверь, затем подошла к сидевшему на кровати кавалеру и сказала: – Уже давно о том думаю. – Она наклонилась к нему и поцеловала в губы. Сама была горячая, страстная, навалилась на него, повалила на кровать и, не отрывая своих губ от его, рукою опытной женщины стала искать то, что ей было нужно. На секунду оторвалась. – Ну что, мила я вам еще, господин мой, не скучали вы по мне?
Он ничего ей не ответил, церемониться с ней кавалер и не думал: скинул ее с себя, так что у нее вся прическа рассыпалась, перевернул графиню на спину, задрал ей невесомый подол да раздвинул ей ноги так широко, как только она могла вынести. Нет, он ее не забывал.
Уже после стал он надевать свои панталоны, а она лежала на спине, все еще не прикрывшись ни периной, ни даже прозрачной своей рубахой, и говорила:
– Что, к рыжей своей шалаве идете?
Он промолчал.
– К чему вам? Оставайтесь тут спать. Она и одна переночует. Или у вас и на нее еще прыти хватит?
И тут Волкову подумалось, что графиня в подлости своей и не скучала по нему вовсе, а заманила его сюда и отдалась ему, только лишь чтобы насолить Бригитт. И чтобы совсем ей нос утереть, хочет оставить его у себя в спальне до утра.
– Нет, – сказал он, – пойду спать к себе.
А графиня подперла голову рукой и, улыбаясь, говорила:
– Коли не пустит вас, так возвращайтесь, я приму, я не гордая.
Теперь у Волкова сомнений не было: она специально его сюда позвала, чтобы рассорить с госпожой Ланге. Видно, в отместку за платье.
А Бригитт сидела у зеркала, расчесывала волосы. Когда господин пришел, даже не повернулась к нему.
Он сел на кровать, снял туфли, и тут Бригитт сказала:
– Слухи ходили, что госпоже графине вы не брат. Думала, то глупости.
Он ничего ей не ответил. Неужели она под дверью графини стояла и слышала, чем они занимались?
– Думаю, мне ласки от вас сегодня ждать не нужно, – произнесла она, ложась в постель.
– Нет, – сказал Волков. – Устал сегодня.
– Что ж, спокойной ночи, – попрощалась она, поворачиваясь к нему спиной.
– Спокойной ночи, моя дорогая, – отвечал он, а сам положил руку ей на зад.
Бригитт зло скинула его руку, но
