А Даррелл лукаво рассматривал Черити.
— Клянусь честью, дитя, ты очень подросла! — заметил он. — Скоро я уже не смогу больше называть тебя малышкой.
Черити засмеялась, она не переживала по поводу своего роста, который, как неустанно повторяла ей тетя, был в высшей степени неприличен для женщины.
— Джонас говорит, что сорняки всегда всех перерастают.
— Джонас, похоже, мало изменился, — сухо заметил Даррелл. — Пора бы ему научиться хорошим манерам.
— О, он просто завидует, вот и все, — беспечно бросила Черити. — Ему так нравится быть повыше, и он злится, что мне до него совсем немножко. Боится, что скоро я перерасту его.
Даррелл рассмеялся, но приближение новых гостей помешало ему ответить. Леди Конингтон кивком подозвала Черити и усадила ее на низкую скамеечку у своего кресла, а стоявшая неподалеку Элизабет нахмурилась, увидев, что девочку так выделяют. Именно это ее больше всего бесило в Черити — то, что она столь любима всем семейством Конингтон. Это было унизительно для ее собственных детей, в особенности для сына, которым она неимоверно гордилась, — и, следовательно, непростительно для Черити. Элизабет огляделась вокруг, разыскивая глазами Джонаса, и увидела, что он стоит в полном одиночестве, прислонившись к стене, у окна-бойницы и пристально, тяжелым взглядом смотрит на Даррелла Конингтона. Досада Элизабет возросла, так как столь ясно выраженная враждебность, которую Джонас всегда испытывал к сыну сквайра, могла немало повредить ему в глазах общества.
Однако знай она правду, то встревожилась бы уже по-настоящему, ибо не на Даррелла неотрывно смотрел Джонас, а на его молодую жену. До той минуты, как он ступил в Длинную галерею, Джонас и не думал об Элисон Конингтон, за исключением той сцены сегодня утром, когда он воспользовался ее именем, чтобы уколоть свою кузину, но при первом же взгляде на Элисон у него перехватило дыхание. Джонас склонился перед ней и пробормотал какие-то слова, а затем отошел, утратив дар речи, не в силах думать ни о чем, кроме этого нежного лица и прекрасных глаз, взглянувших на миг из-под длинных ресниц прямо в его глаза. Сейчас он немного пришел в себя, но все еще не мог включиться в разговоры, что велись вокруг. Он молча стоял, не отводя взгляда от Элисон и попеременно кляня то себя самого за неуклюжесть, из-за которой она, должно быть, приняла его за невоспитанного болвана, то Даррелла, потому что он вдобавок ко всему прочему еще и заполучил в жены такое дивное создание.
Черити, заметив Джонаса среди оживленных гостей, подумала мимолетно, что он какой-то слишком надутый — даже больше, чем обычно, но в тот момент мысли ее были заняты не Джонасом. Она внимательно наблюдала за взрослыми людьми и прислушивалась к разговорам, ловя с разных сторон весьма любопытные отрывки. Она была совершенно счастлива, пока Даррелл, отошедший поговорить с кем-то в другом конце зала, не присоединился вновь к группе у кресла матери и один джентльмен сказал:
— Какие же новости привезли вы нам из Лондона, мистер Конингтон? В последнее время до нас доходят тревожные слухи, но отсеять крупицы правды из кучи сплетен и догадок — задача не из легких.
И сразу же в их непосредственном окружении повисла пауза, ведь все понимали, что под новостями из Лондона имелись в виду не банальные сплетни о моде и скандалах, а те напряженные и неспокойные известия, которые распространились по всему королевству. Черити увидела, как внезапно посерьезнело лицо Даррелла. Несколько секунд он медлил с ответом.
— Новости, сэр, таковы, что их носителем мне, честно говоря, не хотелось бы становиться, — сказал он наконец. — Вам известно, конечно, об отставке и привлечении к суду лорда Страффорда?
Легкий шумок в знак согласия, и Даррелл продолжил:
— Долгое время казалось, что лорду Страффорду ничто не грозит, так как он опровергал, к полному удовлетворению адвокатов, каждое выдвинутое против него обвинение. Такова была его позиция: он не нарушал закон, а следовательно, не виновен ни в каком преступлении. Но Пим и Хэмпден со своими сторонниками в палате общин жаждали не справедливости, а мести. Когда выяснилось, что обвинить его невозможно, они провели билль о казни или изгнании за государственную измену и таким образом объявили его виновным по решению парламента.
И снова шумок, на этот раз более явственный, выражающий удивление и тревогу, и кто-то высказал всеобщую мысль:
— Король, конечно, не даст согласия?
— Его величество спасет лорда Страффорда, если сможет, — подтвердил озабоченно Даррелл, — но в данный момент в Лондоне нарастает волнение — настолько сильное, что вы не можете себе это представить, если не видели страшной враждебности простого люда к его светлости. Когда я отправлялся в Девон, все находилось еще в равновесии, и отец моей жены обещал сообщить мне, как только что-то определится. Это известие я сразу передам всем вам.
Черити, видя вокруг неожиданно строгие лица старших, гадала, отчего они так взволнованы. Лорд Страффорд, по словам Джонаса, являет собой олицетворение зла, это враг всех прав и свобод для людей… Хотя она вполне допускала, что Джонас лжет или заблуждается.
Прерванный разговор опять возобновился, но вместо смеха и легкого обмена любезностями теперь в общем гуле голосов явно слышалось беспокойство. Эта нота звучала все громче, распространяясь среди гостей, и замерла только после того, как все общество вслед за сэром Дарреллом и его женой спустилось в парадный зал, где их ждал роскошный стол. И постепенно атмосфера легкости вновь взяла верх, словно гости вспомнили, по какому поводу они собрались.
Черити, сидевшая вместе с Джонасом и Бет в некотором отдалении от балкона для менестрелей, под которым расположились Конингтоны с самыми знатными гостями, ела со здоровым аппетитом, но частенько поглядывала в сторону Даррелла, размышляя над тем, когда же представится возможность снова поговорить с ним. Потому-то она и оказалась среди тех немногих, кто заметил, как слуга, склонившись, тихо пробормотал что-то ему на ухо, после чего Даррелл, перекинувшись словом с отцом, поднялся и спокойно вышел из зала. Он отсутствовал около десяти минут, а когда вернулся, лицо его было бледно и очень серьезно. Снова он посовещался с отцом, и тогда сэр Даррелл встал и поднял руку, призывая к молчанию.
— Друзья мои, — начал он, когда стихли разговоры и смех, — я просил вас быть здесь сегодня по радостному случаю, мы встречаем моего сына с женой, и меньше всего мне бы хотелось омрачать праздник дурной вестью. Но сообщение, только что полученное нами из Лондона, настолько серьезно и важно, что я не исполнил бы своего долга, если бы не ознакомил вас с ним. Лорд Страффорд, да упокоит Господь его душу, казнен три дня назад.
