Общественность требовала объяснений, и государь император дал отмашку: «Бог с ними! Перебесятся, сами уйдут». Так в Российской армии появились женщины – пилоты истребителей, и среди них подпоручик Амелина.
– Да, – сказал вслух Сиротин, – была бы ты, Кира Дмитриевна, мужиком, давно бы командовала полком.
Возможно, он несколько преувеличивал, но, учитывая то, как характеризовалась служба Амелиной в штабах различного подчинения и сколько успела она посшибать супостатов за то немногое время, что ей разрешали летать на боевой машине, будь она мужчиной, в гору пошла бы куда быстрее.
* * *
Кира вышла от Сиротина в начале десятого. В штабе, кроме охраны и самого полковника, не было уже ни души, а на улице темно – светомаскировка – холодно и дождь идет.
«Вот черт! – сообразила она вдруг. – Надо было спросить у полковника, где здесь можно переночевать!»
Насколько она поняла из приказа, который Сиротин вручил ей в конце разговора, служить Кире предстояло на аэродроме, расположенном километрах в пятидесяти к западу от Чертовой Мызы. Но как ей туда добираться, «добрый дяденька» рассказать забыл.
«Ну, я и вляпалась!»
Но идти обратно к командиру полка со своими «глупыми» вопросами Кира поостереглась. Все-таки он полковник, а она всего лишь штабс-капитан: субординацию-то никто пока не отменял. К тому же наглеть в свой первый день в полку не стоило. А идти в ночь и искать, где тут, в расположении, находится офицерская гостиница или, на худой конец, трактир, было попросту глупо. Не найдет. Только промокнет… К тому же не хотелось опозориться, заблудившись в темноте на незнакомой местности. Кира представила, как ее находят с рассветом, – а он здесь, на севере, к слову, поздний, – замерзшую и промокшую, аки мокрая курица в реглане, и у нее окончательно испортилось настроение.
«Вот же гад! – ругалась она мысленно на комполка, не подумавшего о такой малости, как ночлег. – Бутербродами накормил, даже выпить дал. А подумать, как я буду добираться до аэродрома… Как он? „Озеро Гаардс“? Сука ты, полковник, а не отец-командир!»
Однако еще через пару минут выяснилось, что обижалась она зря. Сиротин, по-видимому, знал, что Львов ее «в беде» не оставит, потому и не стал заморачиваться по пустякам. Поручик ожидал Киру около штаба, и, едва она появилась на пороге, спросил через опущенное стекло своего «Ермака»:
– Ну что, штабс-капитан, поехали, что ли, а то нам еще час как минимум до базы добираться!
– Спасибо, Яков Иванович, – поблагодарила Кира и, по новой загрузив свой чемодан на заднее сиденье вездехода, устроилась рядом со Львовым. – Выпить у вас, случайно, ничего не осталось?
– Случайно осталось, – усмехнулся Львов, доставая из-под сиденья давешнюю бутылку старки. – А вы, Кира Дмитриевна, что, действительно «Ти-Болт» на Адриатике завалили?
«И откуда знает? Хотя…»
– Было дело, – вздохнула она, принимая бутылку. – Но там и тогда, Яков Иванович, бриты летали на самолетах первой серии. Это которые с шестью пулеметами винтовочного калибра. Так что не знаю даже, гордиться этой победой или нет.
– А сами вы, простите, на чем бой приняли?
– У меня был И-16 тип 29.
– То есть, – уточнил Львов, покидая расположение части, – скорость и масса меньше, живучесть неплохая, но с «горшком» не сравнится, а из вооружения достоин упоминания один только БС?[7] Однозначно есть чем гордиться!
– Спасибо на добром слове! – Кира сделала долгий глоток старки и добавила, возвращая бутылку: – Но дело в том, Яков Иванович, что меня тогда тоже сбили. Так что так на так и приходится…
Ретроспекция 1
Свой первый и пока единственный «тришкин болт» Кира сбила на второй месяц войны, когда три звена из ее эскадрильи перебросили на аэродром подскока на острове Брач. Накануне – их звенья едва успели перелететь на остров – аэродром сильно бомбили, и на взлетно-посадочной полосе осталось довольно много не засыпанных воронок от пятидесятикилограммовых бомб. А тут, как назло, тревога: англичане атакуют идущие в Шибеник крейсер «Пересвет» и корабли сопровождения. И как тут, спрашивается, взлетать, если вся «лужайка» перепахана? Впрочем, как говорится, голь на выдумки хитра. Командир переброшенной на остров авиагруппы штабскапитан Коковцев придумал оригинальный выход из положения. В воронки воткнули палки с флажками, и самолеты взлетали, лавируя среди ям. Похоже на слалом, но из Киры лыжница так себе. Вот пилот она вполне приличный, поэтому промчалась между флажками, не снижая скорости, и к тому же умудрилась не убиться и взлететь всем врагам назло.
Впрочем, не она одна. Взлетели все, собрались на высоте две тысячи метров и сразу же взяли курс на юго-запад. Даже на этой высоте было жарко и душно, словно и не отрывались от земли. Лето в самом разгаре, и солнце печет со всей дури, однако полет сквозь «мартеновскую печь» продолжался недолго. «Ишаки» взбирались все выше и выше, и снова повторялось все то, что стало уже привычным за эти долгие июльские дни. Вначале в кабину проник холод, и вскоре теплой осталась только ручка управления. Потом стало труднее дышать. Кира уже не дышала, а «пила» воздух большими жадными глотками, но его все равно не хватало, а кислородных масок у них тогда еще не было. Не предусматривалось, так сказать.
Между тем стрелка альтиметра неуклонно ползла вверх, поднимаясь от одной цифры к другой. Вот она уже вскарабкалась на отметку «пять тысяч триста». Здесь, на высоте, в открытой кабине истребителя, – а Кира, как и многие другие пилоты, идя в бой, фонарь не закрывала, – стало совсем плохо. Когда и куда утекла вся энергия, как это выдуло из здоровой молодой женщины всю бодрость, все силы до последней капли? Киру охватила апатия, полное равнодушие ко всему. Она словно бы оцепенела. Даже простой поворот головы требовал неимоверного усилия. А ведь нужно было и дальше набирать высоту.
Холодно стало дьявольски. Мороз, что называется, «пробирал до костей», прямо как зимой в Тобольске. Но там, в России, тем более в Сибири, зимой люди носят шубы и валенки, а здесь, в кокпите поликарповского И-16, Кира была в одном лётном комбинезоне, не считая нательного шелкового белья. Вот разве что унты надеть додумалась, и то молодец.
Ей было холодно и тоскливо, но при всем при этом Кира знала, что расслабляться нельзя. Нельзя себя жалеть, и уж тем более нельзя позволить себе ускользнуть в неверную трясину «пьяного» забытья. Она решительно встряхнул головой и несколько раз качнула свой самолет с крыла на крыло, просигналив своим «Внимание!», и звено начало подтягиваться к своему командиру.
Между тем на горизонте за белесой дымкой проступили очертания какого-то
